Пролог: До слов

7 мая 2089 года Ханчжоу, Китай

Чай остывал в фарфоровой чашке, и Линь Чжаоцин смотрела, как поверхность жидкости перестаёт дрожать. Это занимало ровно сорок три секунды – она засекала много раз, в разные дни, при разной температуре воздуха, и каждый раз получала одно и то же число. Сорок три секунды от последнего прикосновения губ до полной неподвижности. Что-то в этой константе успокаивало её, словно маленький договор между хаосом и порядком, личное доказательство того, что мир подчиняется законам.

За окном озеро Сиху тонуло в утреннем тумане. Не тонуло – растворялось. Линь перебрала в уме глаголы: исчезало, пряталось, сливалось. Ни один не годился. Озеро не делало ничего – это туман делал всё, поднимаясь от воды и превращая знакомый пейзаж в догадку о пейзаже. Там, где вчера были лодки рыбаков, сегодня – белёсая пустота. Там, где пагода Лэйфэн – намёк на силуэт, исчезающий, если смотреть прямо, и возвращающийся, если отвести взгляд.

Периферийное зрение, подумала Линь. Колбочки и палочки сетчатки. Вэй объяснял ей однажды – в первые годы брака, когда каждый разговор был открытием, – что периферия глаза лучше улавливает движение и слабый свет, потому что там больше палочек. «Хочешь увидеть тусклую звезду – смотри чуть мимо неё». Она тогда засмеялась и сказала, что это прекрасная метафора для поэзии: хочешь понять суть – не смотри в упор.

Вэй не засмеялся в ответ. Он редко смеялся над её метафорами, но в его молчании не было неодобрения – только другой способ понимать мир. Там, где она видела образы, он видел механизмы. Там, где она слышала музыку, он слышал частоты.

Она подняла чашку, отпила остывающий чай. Лунцзин этого года получился терпче обычного – апрельские дожди были скудными, листья накопили больше танинов. Линь не любила танины, их вяжущий вкус на нёбе, но в этой горечи было что-то правильное для сегодняшнего утра. Какое-то соответствие.

Она не могла объяснить, чему именно.

За спиной шуршала бумага. Мэйлинь рисовала акварелью – должно быть, снова цапель. В последний месяц дочь была одержима цаплями: серыми, белыми, выдуманными синими. Десятки цапель населили стены её комнаты, и Линь не спрашивала почему. В четырнадцать лет у человека должно быть право на необъяснимые увлечения.

– Мам, – голос Мэйлинь был рассеянным, растворённым в собственной работе, – какого цвета туман?

Линь улыбнулась, не оборачиваясь.

– Смотря для кого.

– Для тебя.

– Сегодня – цвета забытого сна. Такой, знаешь, когда просыпаешься и помнишь, что видела что-то важное, но образы уже ушли. Остаётся только… ощущение.

Пауза. Шорох кисти о бумагу.

– Это не цвет, – сказала Мэйлинь. – Это… состояние.

– Разве состояние не может быть цветом?

– Папа сказал бы, что цвет – это длина волны. Между 380 и 700 нанометрами.

– Папа был бы прав.

– А ты?

– Я тоже права. Просто по-другому.

Линь услышала, как дочь хмыкнула – не раздражённо, а задумчиво. Этот звук она знала с тех пор, как Мэйлинь научилась говорить: маленькое «хм», которое означало, что мысль упала в почву и теперь будет прорастать, пока не выберется наружу в виде нового вопроса. Иногда это занимало минуты. Иногда – годы.

Линь снова повернулась к окну. Туман начинал редеть – медленно, незаметно, как все по-настоящему необратимые перемены. Через час озеро вернётся, и лодки, и пагода, и весь привычный мир. Но это будет уже другое озеро. Другие лодки. Другая пагода. Нельзя войти в ту же реку дважды, говорил Гераклит. Нельзя войти в тот же туман.

На столике рядом с чашкой лежал раскрытый блокнот. Линь писала от руки – анахронизм, каприз, маленькое сопротивление миру, где всё стало электрическим. Бумага была японская, ручной выделки, с едва заметными волокнами, которые перо чувствовало и обходило, создавая микроскопические неровности в линии. Живое письмо. Несовершенное. Человеческое.

Стихотворение не складывалось.

Она начала его три дня назад, в другой туман, и с тех пор добавила лишь полторы строки. Это было нормально – Линь давно перестала бояться медленности. Стихи приходят, когда хотят, говорила она студентам на редких мастер-классах, которые соглашалась вести. Поэт – не творец, а переводчик. Мы переводим мир на язык слов, и мир не торопится.

Но сегодня молчание блокнота беспокоило её. Не тем, что стихотворение не писалось – тем, что она не понимала, о чём оно. Первые строки появились сами, как будто кто-то диктовал:

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать…

А дальше – ничего. Пустота, из которой не приходили слова. И странное чувство, что стихотворение знает свой конец, просто скрывает его от неё.

– Мам?

Линь обернулась. Мэйлинь стояла у мольберта, кисть в руке, на лице – выражение, которое она узнавала слишком хорошо. Вопрос, который дочь не решалась задать. Или решалась, но не знала как.

– Да, сердечко?

– Мне нужен кадмий красный. Он закончился на прошлой неделе.

Это был не тот вопрос. Линь видела по глазам – тёмным, чуть раскосым, так похожим на глаза Вэя, – что настоящий вопрос ещё впереди.

– Закажем сегодня. Завтра привезут.

– Окей.

Мэйлинь вернулась к мольберту. Потом остановилась.

– Мам?

– М-м?

– Дядя Чжаомин… он любил рисовать?

Линь почувствовала, как воздух в комнате изменился. Не сгустился – стал другим. Как будто кто-то повернул незримую ручку настройки, и мир перешёл в другой регистр.

– Почему ты спрашиваешь?

Мэйлинь пожала плечами – жест, который мог означать что угодно. В четырнадцать лет пожатие плечами было универсальным ответом.

– Просто… вспомнила. Ты сказала как-то, что он делал что-то руками. Создавал что-то. Я не помню что.

– Да. Он рисовал.

Двенадцать лет. Двенадцать лет, три месяца, одиннадцать дней – но кто считает? Линь считала. Не каждый день, не каждую неделю, но всякий раз, когда кто-то произносил его имя, маленький счётчик в голове щёлкал, прибавляя время к той цифре, которую она никогда не сможет забыть.

– Он рисовал птиц, – продолжила она, голос ровный, контролируемый. – Птиц. У него были волшебные руки. Он мог нарисовать воробья тремя линиями – и ты видел, как тот дышит.

– Круто.

Пауза. Кисть замерла над бумагой.

– Мам?

– Да?

– Почему он умер?

Линь закрыла глаза. Мир за веками стал тёмно-красным, пронизанным сосудами, живым.

Почему он умер.

Четыре слова. Простой вопрос. У неё было двенадцать лет, чтобы подготовить ответ, и она не подготовила ничего, потому что подготовить ответ значило бы думать об этом, а думать об этом значило бы вернуться в ту ночь, когда телефон зазвонил в три часа утра, и голос матери – ровный, страшный своей ровностью – произнёс: «Чжаомин мёртв».

– Он болел, – сказала Линь. Открыла глаза. Посмотрела на дочь. – Болезнь, которую не видно снаружи.

Правда. Часть правды. Достаточно правды для четырнадцатилетней девочки, которая не должна знать, что её мать – лгунья.

– Что-то с мозгом?

– Да. Что-то с мозгом.

Депрессия. Слово, которое звучало так клинически, так управляемо. Химический дисбаланс. Нехватка серотонина. Можно лечить, можно контролировать, можно жить. Люди живут с этим годами, десятилетиями. Чжаомин не смог.

Или – Чжаомину не дали.

– Это наследственное? – спросила Мэйлинь.

– Что?

– Болезнь. Она наследственная? У меня может быть?

Линь встала, прошла через комнату, встала рядом с дочерью. Мольберт был развёрнут к окну, и на бумаге – не цапля. Женщина. Женщина у окна, лицо в профиль, за окном – что-то белое, неоформленное.

– Это я? – спросила Линь.

– Не знаю. Может быть. Я начала рисовать и потом… не знаю. Оно само.

Линь положила руку на плечо дочери. Тонкие кости под хлопком футболки. Ребёнок, который перестаёт быть ребёнком. Каждый день – понемногу. Каждый день – необратимо.

– Нет, – сказала она. – Это не обязательно наследственное. И даже если… это лечится. Сейчас лечится гораздо лучше, чем тогда.

– Окей.

– Если ты когда-нибудь почувствуешь… – Линь остановилась, подбирая слова. – Если тебе будет плохо. Если тебе захочется исчезнуть. Или если просто станет тяжело. Ты скажешь мне?

Мэйлинь повернулась, посмотрела на неё. В глазах – взрослая серьёзность, от которой у Линь сжалось сердце.

– Я скажу. Обещаю.

– Хорошо.

– Мам?

– М-м?

– Ты скажешь мне? Если тебе станет тяжело?

Линь открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. Вопрос был зеркалом, и она не была уверена, что ей нравится отражение.

– Я постараюсь, – сказала она наконец. Честно. Почти честно.

Мэйлинь кивнула, приняв ответ. Потом вернулась к картине, и Линь поняла, что разговор окончен – так же неожиданно, как начался. Подростки. Их мысли – как птицы Чжаомина, три линии, и ты не знаешь, куда они улетят.

Она вернулась к своему месту у окна. Чай совсем остыл, и она не хотела холодного чая, но подняла чашку и сделала глоток. Наказание? Ритуал? Просто привычка?

Три часа ночи, телефон, голос матери.

«Я спрашивала тебя. Я спрашивала – с ним всё в порядке? Ты сказала – да».

«Мама, я…»

«Ты сказала – да. Он справляется, ты сказала. Я спрашивала, потому что видела – что-то не так. Я чувствовала. Но я поверила тебе. Ты же его сестра. Ты должна была знать».

«Он просил меня не говорить».

«И ты не сказала».

«Он просил…»

«Он просил. А теперь он мёртв».

Линь потёрла глаза. Двенадцать лет. Мать умерла через семь – они так и не помирились. Последние слова, которые она услышала от неё: «Ты могла сказать правду. Ты выбрала не говорить».

Выбор. Странное слово для того, что произошло. Чжаомин пришёл к ней за полгода до смерти, в этот самый дом, сидел на этом самом месте. «Мне плохо, – сказал он. – Мне очень плохо. Но не говори родителям. Пожалуйста. Они не поймут. Они захотят помочь, а я не могу выносить их помощь, их советы, их взгляды. Я справлюсь сам. Просто… не говори».

И она не сказала.

Почему?

Она задавала себе этот вопрос тысячи раз. Ответы менялись – то один казался верным, то другой. Она хотела уважать его просьбу. Она боялась его реакции, если нарушит обещание. Она думала, что он действительно справится. Она была занята собственной жизнью – Мэйлинь исполнилось два, Вэй работал над диссертацией, дом требовал внимания.

Но самый честный ответ был простым и страшным: она не хотела конфликта. Не хотела стать посредником между братом и родителями. Не хотела сложных разговоров, слёз, обвинений. Ложь – точнее, молчание, которое было формой лжи – казалось проще.

И теперь Чжаомин мёртв.

И теперь она, Линь Чжаоцин, лауреат премии Лу Синя, автор сборника «Шёлковые нити дождя», разошедшегося двухмиллионным тиражом, поэтесса, чьи строки называли «мостом между мирами» – она знает цену молчания.

Она взяла ручку. Посмотрела на блокнот.

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать…

Стихотворение о молчании. О вещах, которые не сказаны. Конечно. Все её стихи – об этом. Двенадцать лет она пишет об одном и том же, снова и снова, разными словами, разными образами. Критики называют это «даосской созерцательностью». Читатели видят «красоту недосказанного». Только она знает правду: это не созерцательность. Это вина. Это попытка сказать то, что она не сказала тогда.

Попытка – и провал. Раз за разом.

Она отложила ручку.

За окном туман продолжал редеть. Контуры лодок проступали отчётливее, и Линь видела теперь, что одна из них – не лодка рыбаков, а прогулочный катер нового образца, из тех, что появились в прошлом году. Белый корпус, солнечные панели, тихий электромотор. Прогресс. Мир менялся так быстро – каждый год что-то новое: технологии, лекарства, способы связи. Вэй говорил, что следующее поколение будет жить совсем иначе. Мэйлинь уже живёт иначе – её планшет умеет такое, о чём Линь в её возрасте и мечтать не могла.

Но некоторые вещи не меняются. Озеро – то же, что тысячу лет назад, когда поэты династии Сун сидели на этих берегах и писали о тумане. Туман – тот же. И боль потери – та же. Технологии не придумали лекарства от вины.

Пока не придумали, добавил голос в её голове, который подозрительно походил на голос Вэя. Её муж верил в прогресс – не наивно, не фанатично, но последовательно. «Всё можно понять, – говорил он. – Всё можно изменить. Вопрос лишь в знании и времени». Она любила его за эту веру, хотя сама не разделяла. Или – разделяла иначе. Поэт тоже верит в изменения. Просто видит их по-другому.

– Мам, – голос Мэйлинь вывел её из задумчивости, – когда папа вернётся?

Линь посмотрела на часы – старые, механические, доставшиеся от деда. Без четверти девять.

– К обеду, наверное. Ты же знаешь, как у него с «рутинными экспериментами».

Мэйлинь фыркнула.

– Рутинные эксперименты. Один раз он пришёл в три ночи.

– Это было важно.

– Что он там вообще делает?

Линь задумалась. Объяснить работу Вэя было непросто даже ей – а она слышала его рассуждения почти двадцать лет. Нейробиология. Сознание. Границы между «я» и «не я». Она понимала слова по отдельности, но вместе они складывались во что-то ускользающее, слишком большое для обыденного языка.

– Он изучает, как мозг делает нас нами, – сказала она наконец. – Почему ты – это ты, а не кто-то другой.

– А это можно понять?

– Папа думает, что можно.

– А ты?

Линь улыбнулась.

– Я думаю, что некоторые вопросы важнее ответов.

– Это уход от вопроса.

– Может быть. Но это честный уход.

Мэйлинь снова хмыкнула – то самое «хм», которое означало работу мысли.

– Мам, а ты веришь в душу?

Вопрос застал Линь врасплох. Не потому что был сложным – потому что Мэйлинь никогда раньше его не задавала. Когда она успела вырасти достаточно, чтобы думать о таком?

– Верю ли я в душу, – повторила Линь, пробуя слова на вкус. – Что ты имеешь в виду под душой?

– Ну… то, что делает тебя тобой. Не тело. Не мозг. Что-то… внутри.

– Папа сказал бы, что это и есть мозг. Нейроны, синапсы, электрические импульсы.

– А ты что скажешь?

Линь посмотрела на озеро. Туман почти рассеялся, и вода – та вода, что была там всегда, та же и не та же – блестела на солнце, которое наконец пробилось сквозь облака.

– Я скажу, что душа – это река. Она течёт, и каждый миг она другая, но мы всё равно называем её одним именем. Душа – не вещь. Это процесс. Движение.

– Как озеро?

– Как озеро. Каждый день в нём новая вода, но мы говорим – озеро Сиху. Мы даём имя непостоянному, чтобы иметь возможность любить его.

Мэйлинь замолчала надолго. Кисть двигалась по бумаге – медленно, задумчиво. Линь знала, что не следует смотреть на работу дочери, пока та не закончит, но всё равно украдкой бросила взгляд. Женщина у окна обретала форму. Лицо – в профиль, волосы – тёмные, как у Линь, как у Мэйлинь, как у всех женщин их семьи. За окном – туман. Но в тумане что-то появилось. Контуры чего-то.

Линь отвернулась, чувствуя странное беспокойство. Предчувствие? Нелепость. Она не верила в предчувствия – по крайней мере, не в том смысле, в каком верят гадалки и авторы мистических триллеров. Она верила в подсознание, которое замечает то, что сознание упускает. В интуицию как ускоренную обработку информации.

Но что её подсознание могло заметить сейчас, в тихом утре, в привычной комнате?

Она снова взяла ручку. Поднесла к бумаге.

Туман хранит секреты озера — те, что вода забыла рассказать. Я слышу, как молчание становится…

Становится чем?

Она не знала.