Часть I: Сигнал

Глава 1: Пять метров

Нодус-1, пояс астероидов. День 0.

Двенадцать метров. Дрейф ноль-два по вертикали. Коррекция.

Руки Рин легли на штурвал раньше, чем мысль оформилась в слово. Левая – на вектор тяги, правая – на ротацию. Пальцы нашли пазы вслепую, как находили их тысячу раз в симуляторе и двести четырнадцать – в реальном пространстве. Тело знало. Тело всегда знало раньше.

«Щуп» дрожал.

Не так, как дрожит корабль при разгоне – ровная, понятная вибрация двигателя, которую чувствуешь копчиком и затылком. Это было другое. Мелкая, рваная дрожь, словно кто-то водил смычком по корпусу – неумело, с переменным нажимом. Титановые шпангоуты пели. Каждый на своей ноте. Рин чувствовала их через кресло, через подошвы ботинок, через ладони на штурвале – расходящийся хор металла, которого не должно быть на расстоянии двенадцати метров от объекта размером с кулак.

Но объект размером с кулак весил как горный хребет.

– Дистанция двенадцать, – сказала она вслух. Не для записи – запись шла автоматически, пока автоматика ещё работала. Для себя. Голос привязывал к реальности, как ремни привязывали к креслу. – Дрейф ноль-два по верти… нет, ноль-три, корректирую. Импульс – четверть секунды, левый кластер.

Шипение гидразина. Толчок – мягкий, почти нежный. «Щуп» качнулся, выровнялся. Дрейф обнулился. На секунду.

Рин выдохнула. Воздух в шлеме пах пластиком и её собственным потом – кислым, густым, таким, который появляется не от жары, а от адреналина. Рециркулятор справлялся, но запах всё равно стоял, впитавшийся в подкладку скафандра за три предыдущих сближения. Скафандр не стирали. Некогда. Некому. На «Архимеде» стиральной машины не было – была центрифуга для биологических образцов, которую Кэл однажды приспособил для носков, после чего Мэй Линь неделю не разговаривала с ним и с центрифугой.

Одиннадцать метров.

Дрейф вернулся. Конечно вернулся – на этой дистанции «Щуп» не стоял на месте, он падал. Медленно, нелинейно, по кривой, которую нельзя было рассчитать заранее, потому что градиент менялся с каждым метром. Гравитация Нодуса-1 не была ньютоновской в том смысле, к которому привыкли учебники. Она была… капризной. Рин не знала научного термина. Хасан знал – он объяснял что-то про квадрупольный момент и анизотропию плотности, и Рин кивала, и не понимала ни слова, и это было нормально. Хасан понимал формулы. Рин понимала вибрацию.

Сейчас вибрация говорила: ты падаешь влево и вниз, и ускоряешься.

– Коррекция, правый верхний, полсекунды.

Шипение. Толчок. Выравнивание.

Счётчик топлива на маневровых: сто двадцать одна секунда. Было сто сорок, когда она начала подход с пятидесяти метров. Девятнадцать секунд на коррекции дрейфа, и она ещё даже не дошла до точки экспозиции. Расчёт предполагал десять секунд на подход. Реальность предполагала, что расчёты – это мнение, а гравитационное поле нодуса – факт.

Десять метров.

Кровь.

Рин почувствовала её раньше, чем увидела. Тёплая, щекотная дорожка от правой ноздри к верхней губе. Не струя – капля, медленно ползущая вниз по лицу внутри шлема. Она не могла вытереть. Руки на штурвале.

– Кровь, – сказала она, потому что надо было сказать. – Нос. Не критично. Продолжаю.

Десять метров от объекта, который не должен существовать.

На экране перед ней – или на том, что осталось от экрана: основной дисплей начал рябить на четырнадцати метрах, сейчас нижняя треть была залита серой кашей помех – мигала дистанция. 10.04. 10.02. 9.97. 10.01. Цифры дёргались, потому что процессор, считывающий данные лидара, уже начал ошибаться. Микросхемы деформировались. Не от температуры, не от радиации – от приливных сил. Разница в гравитационном ускорении между верхом и низом процессорной платы составляла доли микрона, но этого хватало, чтобы транзисторы начали врать.

Рин не доверяла цифрам. Рин доверяла заднице.

Не метафора. Кинестетическая память – память тела, мышц, вестибулярного аппарата, проприоцепторов в суставах – говорила ей больше, чем любой дисплей. Она чувствовала, как кресло давит на позвоночник: чуть сильнее снизу, чуть слабее сверху. Приливное ускорение. Ноги тяжелее головы. На двенадцати метрах разница была едва заметна – как лёгкое головокружение, как если бы встала слишком быстро. На десяти – отчётливо. Тело растягивалось. Миллиметры – но тело знало.

– Девять метров. Ладно. Ладно, мы здесь. Дрейф ноль-четыре вправо, корректирую. – Шипение. Толчок. – Ноль-два. – Ещё шипение. – Ноль-один. Bien. Bien, вот так, тихонько.

NPI-6 работал. Это было единственное, что утешало.

Нейтронный зонд-излучатель – громоздкий цилиндр, закреплённый под брюхом «Щупа» на кронштейне, который Кэл перебирал трижды после предыдущего сближения – посылал импульсы в сторону нодуса и ловил отражённый сигнал. Данные шли на отдельный записывающий модуль: аналоговый, намеренно аналоговый – Хасан настоял, потому что цифровые носители на этой дистанции уже не работали. Магнитная лента. Двадцать первый век – а они записывали первый контакт с инопланетным артефактом на магнитную ленту, как в шестидесятых.

Восемь метров.

Корпус «Щупа» застонал – длинный, низкий звук, от которого заныли зубы. Не фигурально – буквально: челюстная кость деформировалась на микроны, давя на нервы. Рин стиснула зубы и пожалела об этом: боль стала резче, острее, пронзила височные кости.

– Восемь метров. Стон корпуса. Челюсть. Терпимо.

Она говорила для записи. Для Мэй Линь, которая потом будет разбирать каждое слово, каждый вздох, каждый хрип – сопоставлять с телеметрией скафандра, с показаниями пульсометра и оксиметра, и добавлять в свою растущую базу данных «Физиологические эффекты приливных сил на человеческий организм». Базу данных из одного испытуемого. Потому что никто другой не подходил к нодусу ближе чем на двадцать метров и не возвращался в состоянии, пригодном для медицинского обследования.

Один не вернулся вообще. Автоматический зонд «Церера-17», который первым нашёл эту штуку – но зонд не считался. Его не похоронили. Его даже не помянули. Строчка в рапорте: «Зонд потерян при исследовании гравитационной аномалии». Никто не знал тогда, что аномалия – это кулак из невозможной материи с массой альпийского хребта. Никто не знал, что аномалия просыпалась.

Семь метров. Рин считала, привязывая себя к цифрам, как к кислородному шлангу.

– Семь. Кровь усилилась, обе ноздри, не сильно. Зрение… мерцание по краям. Пульс – не вижу, монитор сдох. Чувствую – быстрый. Дрейф ноль-пять по вертикали, корректи— чёрт.

Импульс коррекции ушёл не в ту сторону. «Щуп» дёрнулся влево, и Рин потратила две секунды и полтора импульса, чтобы вернуть его – потому что штурвал стал вязким, рычаг ротации отзывался с задержкой, гидравлика жаловалась, трубопроводы деформировались.

Счётчик топлива: девяносто восемь секунд.

Она ещё не дошла до точки экспозиции. Нужно пять метров. Осталось два метра вниз и девяносто восемь секунд топлива. Экспозиция – девяносто секунд. На выход – нужно пятьдесят, минимум.

Математика не сходилась. Математика не сходилась уже на двенадцати метрах, когда дрейф начал жрать резерв, и Рин знала это, и продолжала, потому что – потому что в этом была вся её жизнь последние четыре месяца: знать, что математика не сходится, и всё равно лезть.

– Ладно. Шесть метров. Подхожу. Импульс – треть секунды, нижний кластер. Мягко. Muy suave. Давай, родная, тихонько…

«Щуп» послушался. На этот раз – послушался. Два метра вниз, к нодусу, плавно, как на выдохе.

Пять с половиной.

Мир стал красным.

Не метафора – буквально: капилляры в глазах лопались, и кровь заливала белки. Рин видела через красную плёнку, и экран, который и так едва работал, превратился в мерцающее пятно за алой пеленой. Она моргнула – больно, как песком по глазам – и мир проступил снова, мутный, дрожащий.

– Пять и пять. Капилляры, глаза. Вижу – плохо. Достаточно.

Пять метров.

Рин врезала по тормозу – короткий импульс верхнего кластера, гася остатки вертикальной скорости. «Щуп» замер. Относительно замер – он всё ещё падал к нодусу, но медленно, и у неё было время.

Девяносто секунд.

– Экспозиция. Начинаю. NPI-6 – активация полной последовательности. Таймер – пошёл.

Она нажала кнопку на боковой панели – физическую, тактильную, с щелчком, который она слышала даже сквозь стон корпуса и гул крови в ушах. NPI-6 ожил. Нейтронный пучок ударил в нодус – невидимый, неощутимый, но приборы зафиксировали отклик: магнитная лента закрутилась, записывая.

Один. Два. Три.

Рин считала вслух. Считала – значит жила. Считала – значит контролировала. Секунды были единственной валютой, которая имела значение на расстоянии пяти метров от объекта, способного раздавить её, как пальцы давят виноградину.

Четыре. Пять. Шесть.

Дрейф. Ноль-три вправо. Импульс – четверть секунды.

Семь. Восемь.

Она старалась не смотреть вперёд. Через визор – если повернуть голову – был виден нодус. Не сам нодус – он был слишком мал, шестьдесят сантиметров, невидимый на фоне звёзд. Но пространство вокруг него было неправильным. Звёзды не стояли на месте. Они плыли – медленно, лениво, по дугам, которые рисовала гравитация. Свет изгибался вокруг невидимой точки, образуя кольцо – тусклое, размытое, но различимое даже сквозь кровь на глазах. Эйнштейново кольцо. Красиво, если не знать, что оно означает: здесь искривлено само пространство, здесь законы физики проходят проверку на прочность и не все её выдерживают.

Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

Дрейф вернулся. Всегда возвращался. Рин корректировала – автоматически, не думая, руками, которые знали штурвал лучше, чем собственные пальцы. Импульс. Толчок. Выравнивание. Счётчик топлива: восемьдесят четыре секунды.

Ей нужно продержаться здесь ещё семьдесят шесть секунд. И потом – выйти на том, что останется.

– Пятнадцать, – сказала она, и голос дрогнул. Не от страха – от боли. Позвоночник растягивался. Буквально: приливные силы тянули голову вверх, а таз – вниз. Разница – граммы, но позвоночник чувствовал. Межпозвоночные диски ныли, как после двенадцатичасовой смены в центрифуге. Плечи тянуло к ушам. Колени хотели разогнуться.

Шестнадцать. Семнадцать.

NPI-6 записывал. Лента крутилась. Нейтронный пучок бил в нодус, и нодус отвечал – не словами, не сигналами, а изменением внутренней структуры, которое Хасан потом расшифрует. Или не расшифрует. Или расшифрует и пожалеет.

Двадцать один. Двадцать два.

Корпус «Щупа» издал звук, которого Рин не слышала раньше. Не стон – скрежет. Тонкий, высокий, как ноготь по стеклу. Что-то в каркасе сдвинулось – шпангоут? кронштейн? крепление кресла? – и Рин почувствовала это спиной: вибрация изменилась, стала рваной, неровной, как аритмия.

– Двадцать три. Скрежет в каркасе, что-то ведёт. Не критично. Продолжаю.

Не критично. Она не знала, критично или нет. Она не могла посмотреть – на приборах, которые ещё работали, не было индикации целостности корпуса. Был звук. Был вибрация. Было чутьё, наработанное за двести четырнадцать вылетов: если «Щуп» начал скрежетать – значит, ему больно. Но «больно» – не «мёртв».

Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.

Треть. Она прошла треть экспозиции.

Дрейф – ноль-шесть. Резче, чем раньше. Нодус тянул к себе, и с каждой секундой тянул сильнее, потому что расстояние сокращалось – «Щуп» падал, миллиметр за миллиметром, и каждый миллиметр ближе увеличивал силу тяги.

Импульс коррекции. Полсекунды. Топливо: семьдесят два.

Тридцать один. Тридцать два.

Рин почувствовала, как что-то изменилось в характере вибрации – не в «Щупе», а в ней самой. Внутреннее ухо послало сигнал, который мозг не смог интерпретировать: головокружение, но не такое, как при вращении. Другое. Как если бы мир не вращался, а растягивался – вверх и вниз одновременно, и её вестибулярный аппарат пытался найти «ровно» в пространстве, которое перестало быть ровным.

Тошнота накатила волной. Рин сглотнула. Нельзя. В шлеме – нельзя. Рвота в скафандре в невесомости – это смерть. Не быстрая, не красивая: задыхаешься, потому что жидкость забивает дыхательные пути. Она знала. Она проходила тренировку, на которой инструктор рассказывал это бесцветным голосом, а курсант на третьем ряду упал в обморок.

– Тридцать пять. Тошнота. Контролирую. Дыши, Рин. Просто дыши.

Она дышала. Медленно, через нос – который кровоточил, и она вдыхала собственную кровь, медный привкус на нёбе, тёплый, солёный, тошнотворный. Глотала. Дышала снова.

Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок.

Экран основного дисплея погас. Полностью. Серый прямоугольник, мёртвый, как камень. Процессор сдох – приливная деформация добралась до центрального чипа, и миллион транзисторов перестали быть транзисторами, став просто кремнием неправильной формы.

Рин осталась без глаз.

Нет. Не без глаз. Без экрана. Глаза – красные, залитые кровью из лопнувших капилляров – всё ещё работали. Через визор шлема она видела звёзды, искажённые гравитацией, и мерцание пылевого облака вокруг нодуса – странная материя, тонкая, как дымка, отражающая ультрафиолет. И она видела аналоговые приборы на боковой панели – три стрелочных индикатора, которые Кэл поставил после второго сближения, когда стало ясно, что цифровые дисплеи не выживают. Стрелка дистанции: 4.97 метра. Стрелка дрейфа: ноль-четыре. Стрелка топлива: шестьдесят девять секунд.

– Основной дисплей – потеря. Веду по аналоговым. Дистанция – четыре девяносто семь. NPI-6 работает. Лента идёт. Сорок три.

Тело решило, что с ним происходит что-то неправильное, и начало реагировать. Пульс – Рин не могла видеть цифру, монитор умер, но чувствовала: быстрый, тяжёлый, как кулак, стучащий изнутри по рёбрам. Дыхание – частое, неглубокое, несмотря на усилия. Руки – влажные в перчатках, скользкие, но пальцы не разжимались. Пальцы были умнее мозга.

Сорок семь. Сорок восемь.

Дрейф – ноль-семь. Нодус тянул. Рин дала импульс – полсекунды. Толчок. Стрелка дрейфа поползла обратно. Ноль-четыре. Ноль-два. Стрелка топлива: шестьдесят три.

Пятьдесят. Половина.

– Половина экспозиции, – сказала Рин, и её голос звучал как чужой: хриплый, сдавленный, с присвистом на вдохе. – Дистанция четыре девяносто один. Сместилась. Коррекция – нет, подожди. NPI-6 на этой дистанции… Хасан сказал – чем ближе, тем лучше данные. Может, не корректировать. Может, пусть тянет. Четыре девяносто, четыре восемьдесят девять…

Она поймала себя на мысли и оборвала.

– Нет. Нет, Рин. Пять метров, не ближе. Протокол. Коррекция, верхний кластер, треть секунды.

Шипение. Толчок. Стрелка дистанции замерла на 4.93.

Топливо: шестьдесят.

Пятьдесят три. Пятьдесят четыре.

Позвоночник стонал. Рин чувствовала, как хрящи между позвонками растягиваются – не больно, нет, не больно в привычном смысле. Ноюще. Тягуче. Как если бы тело медленно разбирали на составные части, аккуратно, без спешки, по миллиметру. Колени хотели разогнуться. Плечи хотели подняться. Шея хотела стать длиннее. Всё тело хотело стать длиннее – вытянуться в сторону нодуса и от него одновременно.

– Пятьдесят семь. Тело – без изменений. Тот же набор. Позвоночник. Глаза. Нос. Терпимо. Всё терпимо. Продолжаю.

Она говорила «терпимо», потому что альтернативой было сказать «больно», а «больно» не имело практического значения. «Больно» не меняло дистанции. «Больно» не давало данных. «Больно» было фоновым шумом – как гул вентиляции, как стон корпуса, как свист крови в ушах. Рин научилась его игнорировать. Не потому что была храброй – потому что альтернатива была хуже.

Шестьдесят. Шестьдесят один.

NPI-6 продолжал работать. Лента наматывалась. Нейтроны летели к нодусу и возвращались изменёнными – отражённый сигнал нёс информацию о внутренней структуре кварковой решётки. Рин не понимала, что он записывает. Она была доставщиком: привези прибор, удержи корабль, верни данные. Понимание – чужая работа.

Шестьдесят четыре. Шестьдесят пять.

Дрейф. Ноль-восемь. Сильнее, чем раньше.

Рин дала импульс. Толчок – и что-то лязгнуло в корпусе. Глухо, как костяшка пальцев по столу. Кронштейн NPI-6? Она не могла проверить. Не могла выглянуть – шлем не поворачивался настолько. Не могла открыть камеру внешнего обзора – камера сдохла на четырнадцати метрах, вместе с первым процессором.

– Лязг в корпусе. Не могу идентифицировать. NPI-6 – проверяю… лента идёт. Работает. Шестьдесят семь.

Топливо: пятьдесят одна секунда.

Рин начала считать по-другому. Не секунды экспозиции – секунды топлива. Нужно двадцать три секунды экспозиции ещё. Потом – выход. На выход нужно – она прикинула, и мышцы живота сжались – на выход нужно больше, чем осталось. Дрейф жрал топливо быстрее, чем планировалось. На пятидесяти метрах, откуда она начинала подход, дрейф был ноль-один. Здесь – ноль-восемь. Экстраполяция: если она проведёт на пяти метрах ещё двадцать три секунды, коррекции дрейфа съедят ещё… десять? двенадцать? На выход останется тридцать девять. Может быть, тридцать семь. Нужно пятьдесят.

Математика не сходилась. Опять.

– Ладно, – сказала Рин. – Ладно. Считай, Рин, просто считай.

Шестьдесят восемь.