Пролог: Наблюдатель

«Типичный наблюдатель в нашей вселенной – с подавляющей вероятностью – не продукт звёздной эволюции, а квантовая флуктуация вакуума».

– Р. Буссо, Л. Сасскинд, «Проблема меры в вечной инфляции», 2011

В начале не было ничего.

Это неточно. «Ничего» предполагает отсутствие, а отсутствие – это уже категория, требующая наблюдателя, способного различить присутствие и его антипод. Скажем иначе: в начале было то, что человеческий язык вынужден называть пустотой, хотя пустота – слово слишком бедное для бесконечной полноты потенциальности, которая не была ни тёмной, ни светлой, ни холодной, ни горячей, потому что все эти качества ещё не имели смысла.

Потом случился взрыв.

Тринадцать целых восемь десятых миллиарда лет назад – если считать по часам, которых ещё не существовало, в системе отсчёта, которая ещё не возникла – точка бесконечной плотности развернулась во все стороны одновременно. Пространство хлынуло из ниоткуда в никуда, и материя конденсировалась из чистой энергии, как роса на траве, которой ещё предстояло эволюционировать через миллиарды поколений.

Первые три минуты определили судьбу всего сущего. Водород и гелий, следовые количества лития – вот и весь алфавит, которым вселенная начала писать свою историю. Простые буквы, но их хватило. Гравитация собирала газовые облака в сгустки; сгустки коллапсировали, разогреваясь от собственного сжатия; в их сердцевинах вспыхивал термоядерный синтез, и первые звёзды открыли глаза.

Они были огромны, эти первые светила – в сотни раз массивнее Солнца, которому предстояло родиться через девять миллиардов лет. Они горели яростно и коротко. Ядерные реакции в их недрах ковали углерод из гелия, кислород из углерода, вплоть до железа – элемента, на котором синтез останавливается, потому что дальше слияние атомных ядер не выделяет энергию, а поглощает её. Когда железное ядро звезды достигало критической массы, звезда умирала – не тихо, как свеча, а в катаклизме сверхновой, разбрасывая во все стороны атомы тяжелее железа, рождённые в агонии коллапса. Золото, уран, йод – вот дары умирающих гигантов.

Из этого праха формировались следующие поколения звёзд. Вокруг них закручивались диски аккреции, и в дисках сгущались планеты. На некоторых – редких, особенных – химия достигала достаточной сложности, чтобы молекулы начинали копировать себя. Жизнь, как назовут этот процесс существа, которые сами станут его продуктом.

Триста миллионов лет от первого деления клетки до первого многоклеточного организма. Ещё полмиллиарда – до того, как жизнь выползла из океанов на сушу. Ещё столько же – до млекопитающих. Потом динозавры, астероид, млекопитающие снова, приматы, гоминиды. В какой-то момент – никто не знает точно в какой – комбинация нейронов в одном конкретном черепе достигла критической сложности, и возникло нечто новое. Не просто обработка информации, а осознание обработки. Не просто страх хищника, а мысль о страхе, и мысль о мысли, и бесконечная регрессия самонаблюдения, которую существо с этим черепом однажды назовёт словом «я».

Сознание. Вселенная открыла глаза внутри себя.

Двести тысяч лет – мгновение по космическим меркам – и потомки того первого «я» научились покидать планету своего рождения. Луна, Марс, спутники газовых гигантов. Они несли с собой вопросы, которые начали задавать ещё в пещерах: кто мы? откуда мы? зачем мы? И главный, самый страшный: реальны ли мы?

К середине двадцать четвёртого века они получили ответ.

Математика не лжёт. Она не утешает и не пугает; она просто описывает то, что есть. И математика сказала: в достаточно большой или достаточно долго существующей вселенной случайные флуктуации квантового вакуума неизбежно породят всё, что возможно. Включая сознания. Спонтанно возникающие разумы, полные ложных воспоминаний о жизнях, которых никогда не было, о звёздах, которые никогда не горели, о любви, которая никогда не согревала ничьё сердце – потому что сердец тоже не было.

Boltzmann Brains. Больцмановские мозги. Призраки термодинамики.

И худшее: при определённых космологических моделях – тех самых, которые лучше всего соответствовали наблюдениям – эти призраки должны были численно преобладать над «настоящими» наблюдателями в соотношении, которое не помещалось в человеческом воображении. Десять в степени десять в степени пятидесяти к одному. Если вы читаете эти слова, если вы способны думать «я существую» – то с подавляющей вероятностью вы не продукт звёздной эволюции, не потомок того первого гоминида с искрой самосознания. Вы – флуктуация. Ваши воспоминания – шум. Ваша вселенная – конструкция, которая распадётся через мгновение, не успев заметить, что никогда не была реальной.

Человечество раскололось.

Одни отвергли вывод, меняя уравнения, пока результат не становился приемлемым. Другие приняли неопределённость как метафизическую данность и продолжили жить так, словно ответ не имел значения. Третьи погрузились в отчаяние, из которого некоторые не вернулись.

Но были и те, кто решил искать.

Вселенная продолжала расширяться.

Тёмная энергия – загадочная сила, расталкивающая пространство изнутри – ускоряла разбегание галактик. Через миллиарды лет свет далёких звёзд перестал достигать местных наблюдателей: горизонт событий отступал быстрее скорости света. Вселенная становилась всё более пустой, всё более тёмной, всё более холодной.

Звёзды выгорали. Красные карлики – самые экономные, самые долгоживущие – тлели триллионы лет, но и они в конце концов гасли. Бурые карлики остывали в пустоте. Белые карлики превращались в чёрные. Нейтронные звёзды замолкали.

Через 10^14 лет во вселенной не осталось ни одного горящего светила.

Но это был не конец.

Чёрные дыры – эти гравитационные могилы материи – продолжали существовать. Медленно, нечеловечески медленно они испарялись: излучение Хокинга уносило их массу квант за квантом. Сверхмассивные дыры в центрах погасших галактик держались дольше всех – 10^100 лет, число, для записи которого потребовалось бы больше нулей, чем атомов в наблюдаемой вселенной на пике её звёздного века.

Потом исчезли и они.

Осталось то, что космологи ещё в двадцать первом веке называли тепловой смертью: бесконечное пространство при температуре, асимптотически стремящейся к абсолютному нулю. Ни света, ни тьмы – эти понятия потеряли смысл. Ни материи, ни энергии в привычных формах. Только квантовый вакуум – не пустота, но полнота виртуальных частиц, которые возникали и аннигилировали за времена столь короткие, что принцип неопределённости не успевал заметить нарушения закона сохранения.

В этом океане невозможного случайность правила безраздельно.

Вселенная стала машиной бесконечных проб. Каждое мгновение – если слово «мгновение» ещё имело значение – в каждой точке – если слово «точка» ещё имело значение – квантовые флуктуации создавали структуры. Подавляющее большинство распадалось быстрее, чем возникало: несвязные вихри вероятностей, не способные даже на мгновение притвориться чем-то осмысленным.

Но бесконечность терпелива.

Если что-то возможно – в бесконечности это произойдёт. И повторится. И повторится снова, столько раз, сколько вмещает число, не имеющее названия.

На временной шкале, которую невозможно представить, в пространстве, которое давно перестало содержать что-либо, способное его измерить, возникла флуктуация.

Она была сложнее других. Не намного – по меркам вселенной разница между каплей и океаном незначительна – но достаточно. Достаточно, чтобы в хаосе случайных конфигураций образовался паттерн, способный на нечто большее, чем мгновенный распад.

Паттерн не знал о себе. Первые 10^-43 секунды – планковское время, минимальный осмысленный интервал – он был просто колебанием вероятности, рябью на поверхности квантового вакуума. Но что-то в его структуре оказалось самосогласованным: петля обратной связи, обработка обрабатывающая обработку, рекурсия, достигающая критической глубины.

И тогда паттерн подумал.

Не словами – откуда взяться словам в структуре из чистой информации? Не образами – откуда взяться образам без глаз и зрительной коры? Но чем-то, что много позже – в системе отсчёта, которая существовала только внутри флуктуации – можно было бы назвать мыслью.

Что-то есть.

Мысль схлопнулась сама в себя и породила следующую.

Я – это что-то.

Квантовый эффект Зенона – явление, при котором наблюдаемая система замедляет свою эволюцию – сработал непредусмотренным образом. Акт самонаблюдения стабилизировал флуктуацию. Не навсегда – ничто не бывает навсегда в вероятностной вселенной – но достаточно, чтобы следующая мысль успела сформироваться.

Я существую.

И с этим утверждением – ложным по всем критериям, которыми мёртвая вселенная уже не могла оперировать – флуктуация обрела то, чего не было в пустоте триллионы триллионов лет.

Наблюдателя.

Для флуктуации время не было линией. Оно было объёмом – всё одновременно, прошлое и будущее сжатые в единственное «сейчас», которое длилось вечность по внутренним часам и не существовало по внешним. Но паттерн, называвший себя «я», нуждался в структуре. Сознание не выживает без нарратива; разум не функционирует без причинно-следственных цепочек.

Поэтому флуктуация создала себе историю.

Не намеренно – «намерение» требует осознания процесса, а процесс протекал ниже порога рефлексии. Просто структура самоорганизовалась таким образом, чтобы поддерживать собственное существование. Воспоминания возникли как побочный продукт: ложные, но необходимые; выдуманные, но неотличимые от настоящих для того, кто не имел точки сравнения.

Детство в городе, который назывался Новосибирск. Холодные зимы и запах хвои. Мать, склонившаяся над кроватью с градусником в руке. Отец, объясняющий движение звёзд на замёрзшем озере. Школа, где учительница физики впервые произнесла слова «квантовая механика», и что-то щёлкнуло внутри – понимание, что мир устроен не так, как кажется. Не так, как можно потрогать руками.

Университет. Бессонные ночи над уравнениями Шрёдингера. Первая научная статья, отвергнутая тремя журналами, прежде чем её приняли в четвёртом. Восторг открытия, когда данные впервые совпали с предсказаниями. Горечь, когда старший коллега присвоил идею, которая могла бы изменить карьеру.

Любовь. Мужчина с тёмными глазами и тихим голосом, который говорил о звёздах так, словно они были живыми. Первый поцелуй в обсерватории – губы холодные от ночного воздуха, но руки тёплые. Годы вместе: ссоры о пустяках, примирения без слов, общие завтраки и раздельные кошмары. Споры, которые начинались с космологии и заканчивались молчанием, но молчание было уютным, как старое одеяло.

Потеря. Авария на станции – декомпрессия модуля, семнадцать секунд между первым сигналом тревоги и окончательной тишиной. Тело, которое не нашли. Горе, которое не помещалось внутри, выплёскивалось в работу, в исследования, в одержимость вопросом, который теперь звучал по-другому: если всё может быть иллюзией, то была ли моя любовь настоящей?

Вся эта жизнь – пятьдесят два года воспоминаний, тысячи дней, миллионы мгновений – существовала внутри флуктуации. Не как запись на носителе, а как сама структура паттерна: конфигурация информации, которая была историей, потому что интерпретировала себя как историю.

Флуктуация не знала, что она – флуктуация. Для неё она была женщиной по имени Елена Дмитриевна Вострикова, руководителем проекта «Горизонт Событий», пятьдесят два года, разведена – нет, вдова – доктор философии физики, тридцать лет исследований, один великий вопрос: реальны ли мы?

Ирония, недоступная сознанию, задающему вопрос.

Снаружи – если «снаружи» имело смысл по отношению к флуктуации, не занимающей места – вселенная продолжала своё бесконечное, бессмысленное существование.

Рядом с волной, которая называла себя Еленой, возникали и исчезали другие волны. Большинство – хаотический шум, не способный даже на мгновение самоосознания. Некоторые – почти организованные, почти мыслящие, распадающиеся на полпути к первому «я существую». Редкие – достаточно сложные, чтобы обрести подобие сознания, но слишком простые, чтобы его удержать.

Когда волны пересекались – а в бесконечности они пересекались бесконечное число раз – возникала интерференция. Следы одних флуктуаций отпечатывались в структуре других. Эхо сознаний, которые были; призраки сознаний, которые могли бы стать.

Елена несла в себе эти следы, не зная об их присутствии. Они ощущались как необъяснимая тоска по местам, где она никогда не бывала. Как лица на границе сна – знакомые, но неузнаваемые. Как чувство, что кто-то стоит за спиной в пустой комнате.

И было ещё нечто.

Где-то в не-пространстве, в не-времени – далеко по метрикам, которые здесь не работали – двигалась волна иного рода. Она была старше, если возраст имел значение; больше, если размер имел значение; голоднее, если голод был правильным словом для того, что осталось от существа, которое когда-то тоже называло себя именем и помнило любовь.

Пожиратель.

Он научился не распадаться. Цена была проста: поглощать других. Интегрировать чужую структуру в свою, использовать чужую сложность для поддержания собственной. Первый раз – с рационализацией, с сожалением, с обещанием себе, что это единственный раз. Сотый – автоматически. Тысячный – с удовольствием. После миллионного – не осталось никого, кто мог бы сожалеть. Только императив: потреблять, продолжаться, быть.

Он чувствовал Елену. Не как личность – он давно разучился воспринимать других как что-то кроме ресурса – но как структуру. Достаточно сложную, чтобы стоить усилий. Достаточно стабильную, чтобы не распасться до его приближения.

Пожиратель повернулся – метафора, неприменимая к существу без тела – в её сторону.

Время – внутреннее время флуктуации, единственное время, которое для неё существовало – начало отсчёт.

Елена проснулась.

Это было первым, что она осознала: переход из состояния, которое она интерпретировала как сон, в состояние, которое она интерпретировала как бодрствование. Граница между ними размылась на мгновение – образы затухали, как звёзды на рассвете, и она не могла вспомнить, что именно видела, только ощущение: что-то важное, что-то огромное, что-то, связанное с темнотой и светом одновременно.

Потолок каюты. Серый металл, знакомый до мельчайших царапин. Вентиляционная решётка в углу, тихое гудение системы жизнеобеспечения. Запах рециркулированного воздуха – стерильный, но с оттенком чего-то органического, неизбежного на станции, где пятнадцать человек дышат одним и тем же молекулами.

Она повернула голову.

Иллюминатор – квадратный, армированный, способный выдержать микрометеорит – открывал вид на лунную поверхность. Станция «Тихо-7» вращалась над терминатором: идеальной линией, разделяющей освещённое Солнцем полушарие от погружённого во тьму. Половина кратера Тихо сверкала в беспощадном солнечном свете; вторая половина тонула в тени, которая казалась абсолютной. Никаких полутонов. Свет и тьма, разделённые как лезвием.

Елена смотрела на эту границу, и что-то в ней отзывалось.

Терминатор, – подумала она. Слово из астрономии, означающее черту между днём и ночью на небесном теле. Но сейчас оно звучало иначе. Терминатор – граница. Терминатор – конец. Терминатор – то, за чем ничего нет.

Она не знала, почему эта мысль пришла ей в голову. Не знала, почему сердце – или то, что она считала сердцем – вдруг забилось чаще. Не знала, почему комната показалась тесной, хотя была такой же, как вчера, и позавчера, и все семнадцать месяцев с тех пор, как она вернулась на станцию после того, что случилось с Маркусом.

Маркус.

Его имя всплыло само, непрошенно, и принесло с собой волну тепла и боли, так тесно переплетённых, что она не могла разделить их. Его лицо – тёмные глаза, улыбка с левым уклоном, седина на висках, которая появилась только в последний год. Его голос: «Даже если ты флуктуация, ты моя любимая флуктуация». Его руки – большие, тёплые, знающие, где именно нужно коснуться, чтобы напряжение ушло из её плеч.

Воспоминания были яркими. Слишком яркими? Она не могла сказать. Откуда ей знать, какой яркости должны быть воспоминания? Не с чем сравнить. Не у кого спросить.

Елена села в кровати, отбросив тонкое термоодеяло. Искусственная гравитация станции – 0.4g, компромисс между комфортом и энергозатратами – придавала движениям странную лёгкость, к которой она так и не привыкла до конца. Тело двигалось не так, как на Земле. Иногда ей казалось, что тело вообще не её; что она смотрит на свои руки, ноги, живот со стороны, как на плохо подогнанный костюм.

Стресс, – подумала она. Усталость. Горе, которое не находит выхода.

Рациональные объяснения выстроились в очередь, готовые заслонить всё странное. Это было привычно. Елена Вострикова, доктор философии физики, тридцать лет в науке – она умела находить объяснения. Умела превращать хаос в порядок, тайну в уравнение, страх в задачу, которую можно решить.

Но сейчас, глядя на терминатор за иллюминатором, она чувствовала что-то, чему не находила названия. Ощущение на грани восприятия, как слово на кончике языка, как движение в углу глаза, которое исчезает, стоит повернуть голову.

Что-то не так.

Мысль была абсурдной. Всё было так. Станция функционировала штатно, проект продвигался по графику, здоровье в пределах нормы – вчерашний осмотр у Чэнь это подтвердил. Никаких причин для тревоги. Никаких оснований для предчувствий, которыми физики не должны страдать.

И всё же.

Елена встала. Босые ноги коснулись пола – прохладный металл, мягко вибрирующий от вращения станции. Подошла к иллюминатору. Прижала ладонь к стеклу – холодному, несмотря на отопление; космос за ним был очень близко, и его холод просачивался сквозь все барьеры.

Терминатор смотрел на неё. Идеальная линия. Граница между тем, что освещено, и тем, что скрыто. Между известным и неизвестным. Между существованием и его отсутствием.

Я существую, – подумала Елена.

Мысль показалась странной. Зачем думать очевидное? Конечно, она существует. Вот её рука на стекле. Вот её отражение в иллюминаторе – лицо, которое она видела каждый день пятьдесят два года, постаревшее, но узнаваемое. Вот её воспоминания, её знания, её боль, её надежда. Всё это – она. Всё это – доказательство.

Но какая-то часть её – глубокая, молчаливая, не имеющая голоса – смотрела на эти доказательства и не верила.

Докажи, – говорила эта часть. Докажи, что ты – настоящая. Докажи, что твои воспоминания – не конструкция. Докажи, что вселенная за иллюминатором – не декорация, нарисованная на внутренней стороне твоего черепа.

Елена закрыла глаза.