Пролог: Семнадцать секунд

Цюрих, Швейцария. Тридцать лет назад.

Лампа дневного света над головой мигала – раз в сорок три секунды, Карл засекал. Мигала уже третью неделю, и за это время он успел написать три заявки на замену, получить два отказа и один ответ в духе «ваш запрос передан в соответствующий отдел». Соответствующий отдел, очевидно, занимался вопросами поважнее, чем мерцающее освещение в подвальной лаборатории теоретической физики.

Карл Эренфест, тридцать один год, постдок с истекающим контрактом и репутацией, которую коллеги за глаза называли «интересной» – а это, как известно, самое страшное, что можно сказать об учёном, – сидел перед монитором осциллографа и смотрел, как зелёная линия вычерчивает ровную синусоиду. За окном, если бы здесь были окна, стояла ночь. Часы на стене показывали 2:47. Или 2:48 – секундная стрелка дёргалась, застревая на каждом третьем делении.

В лаборатории пахло озоном, растворителем и кофе из автомата в коридоре – той особой смесью, которую Карл про себя называл «ароматом отчаяния». Три пустых стаканчика стояли на краю стола, рядом с распечатками статей, которые никто, кроме него, не читал, и блокнотом, исписанным уравнениями, которые никто, кроме него, не понимал.

Впрочем, честнее было бы сказать: уравнениями, которые он сам понимал не до конца.

Голографический принцип. Идея, что вся информация о трёхмерном объёме пространства может быть закодирована на его двумерной границе. Математически – элегантно. Физически – провокационно. Экспериментально – до сегодняшнего дня – никак.

«Ты пытаешься верифицировать метафору», – сказал ему Хоффман перед уходом. Профессор Хоффман, научный руководитель, человек с безупречной репутацией и патологическим отвращением к риску. Он стоял в дверях, уже в пальто, и смотрел на Карла с тем особым выражением, которое обычно приберегают для талантливых студентов, свернувших не туда. – «Голографический принцип – это инструмент описания, не онтологическое утверждение. Граница – математическая абстракция».

«А если нет?»

Хоффман вздохнул.

«Карл. Мне нравится твой энтузиазм. Правда. Но твой контракт заканчивается через четыре месяца, а ты тратишь время на… это». Он махнул рукой в сторону оборудования на столе. «Самодельные датчики. Генератор частот из семидесятых. Это даже не наука – это шаманизм с проводами».

«Т'Хоофт и Сасскинд…»

«Теоретики. Они имеют право на умозрительные конструкции. Ты – экспериментатор. Твоя задача – измерять реальность, а не переизобретать её».

Карл промолчал. Не потому что нечего было ответить, а потому что ответ потребовал бы объяснений, на которые у него не было слов. Как объяснить человеку, что иногда, на грани сна, ты чувствуешь – не думаешь, не предполагаешь, а именно чувствуешь – что мир вокруг тебя тоньше, чем кажется? Что за привычной плотностью вещей скрывается что-то другое, и если найти правильный угол зрения, правильную частоту…

Хоффман ушёл. Ассистенты разошлись ещё раньше. Лаборатория опустела, и теперь только мигающая лампа составляла Карлу компанию.

Он встал, потянулся – позвоночник хрустнул в трёх местах – и подошёл к рабочему столу. Вернее, к тому, что когда-то было рабочим столом, а теперь напоминало алтарь безумного жреца технологической эры.

В центре – кресло. Старое, офисное, с продавленным сиденьем и одним заедающим колёсиком. По бокам – стойки с оборудованием: осциллограф, генератор сигналов, три усилителя разной степени древности. На маленьком столике слева – ноутбук, подключённый к самодельному интерфейсу. Справа – аптечка. Это Карл добавил после того, как на прошлой неделе один из датчиков коротнул и оставил ожог на запястье.

И главное – то, ради чего всё это строилось.

Обруч.

Он выглядел нелепо – Карл первым бы это признал. Пластиковый каркас от строительных наушников, обмотанный изолентой, с торчащими во все стороны проводами. К внутренней поверхности крепились восемь электродов – тоже самодельных, из медной проволоки и токопроводящего геля. Восемь – по количеству точек, которые, согласно расчётам Карла, должны были резонировать с определёнными частотами электромагнитного поля мозга.

Если, конечно, расчёты верны.

Если вообще есть смысл говорить о «верности» применительно к гипотезе, которую невозможно фальсифицировать.

Карл взял обруч, повертел в руках. Провода были аккуратно смотаны и закреплены стяжками. Электроды – чистые, гель в тюбике – свежий. Генератор – откалиброван. Всё готово.

Всё готово уже три дня. Он оттягивал момент, сам не зная почему. Или зная, но не желая признавать.

Страх.

Не страх боли или травмы – хотя и это тоже, периферийно, фоново. Страх другого рода. Что, если эксперимент ничего не покажет? Что, если Хоффман прав, и граница – действительно только математическая абстракция, удобная для расчётов, но не имеющая физического референта? Тогда последние два года – чертежи, расчёты, бессонные ночи – окажутся пустой тратой времени. Тогда придётся признать, что он ошибся. Что интуиция, которой он привык доверять, на этот раз его подвела.

Но был и другой страх. Глубже, тише.

Что, если эксперимент сработает?

Карл поставил обруч на стол и подошёл к окну. Вернее, к тому месту, где окно должно было быть – вместо него там висела пробковая доска с расписанием семинаров и объявлением о потерянном зонтике (синий, складной, просьба вернуть на кафедру метеорологии). Он оперся лбом о прохладную поверхность доски и закрыл глаза.

Семнадцать секунд.

Он не знал, откуда взялось это число. Просто в какой-то момент – может, во сне, может, в том странном состоянии между явью и забытьём – оно возникло в сознании и осталось там, как заноза. Семнадцать секунд. Достаточно, чтобы увидеть. Недостаточно, чтобы потеряться.

Увидеть – что?

Он не знал. Не мог сформулировать. Но чувствовал – там, за тонкой плёнкой привычного восприятия, есть что-то. Структура. Узор. Основа, на которой держится всё остальное.

Карл открыл глаза.

Лампа мигнула.

– Хватит, – сказал он вслух, и собственный голос показался чужим в пустой лаборатории. – Делай или не делай. Третьего не дано.

Он вернулся к рабочему столу. Сел в кресло – оно скрипнуло, приветствуя. Надел обруч; электроды прижались к вискам, затылку, темени. Холодные точки давления. Неприятно, но терпимо.

Ноутбук показывал зелёные индикаторы – все восемь каналов активны. Сердечный ритм – семьдесят два удара в минуту. Немного выше нормы, но в пределах допустимого.

Карл потянулся к генератору. Пальцы задержались на переключателе.

Последний шанс передумать.

Он щёлкнул выключателем.

Сначала – ничего.

Низкий гул генератора, едва слышный, на пороге восприятия. Лёгкое покалывание в висках – то ли от электродов, то ли от напряжённого ожидания. Карл смотрел на экран ноутбука: кривые мозговой активности плясали в привычных пределах, никаких аномалий.

Десять секунд. Двадцать. Минута.

Ничего.

Он поймал себя на том, что задерживает дыхание, и заставил себя выдохнуть. Расслабить плечи. Закрыть глаза.

Может, в этом дело. Может, он слишком напряжён, слишком старается, слишком хочет – и тем самым мешает. Квантовая механика учит: наблюдатель влияет на результат. Возможно, сознательный наблюдатель влияет слишком сильно.

Перестань наблюдать.

Легче сказать, чем сделать. Как перестать думать о белом медведе, когда тебе запретили о нём думать? Как не наблюдать, когда наблюдение – твоя профессия?

Карл попробовал сосредоточиться на дыхании. Вдох – четыре секунды. Задержка – семь. Выдох – восемь. Техника из книги по медитации, которую он купил три года назад и с тех пор не открывал. Он не верил в медитацию. Но сейчас попробовал.

Вдох.

Гул генератора стал громче – или тише? Сложно сказать. Он менялся, как будто кто-то крутил ручку настройки, но Карл знал, что никто ничего не трогает, он один в лаборатории.

Задержка.

Покалывание в висках усилилось. Не больно, но заметно. Как мурашки, только глубже. Под кожей. Под черепом.

Выдох.

Головная боль – резкая, короткая, как вспышка. И сразу за ней – шум в ушах. Не звук – присутствие звука. Как будто огромный колокол ударил далеко-далеко, и до него докатились только отголоски вибрации, слишком низкие для слуха, но ощутимые всем телом.

Карл хотел открыть глаза.

Не смог.

Вернее – открыл. Но увидел не лабораторию.

Стены – не стены.

Это была первая связная мысль, которую он смог сформулировать. Всё остальное – до неё и вокруг неё – было не мыслями, а чем-то иным: потоком сенсорной информации, не укладывающейся в привычные категории. Как если бы мозг пытался обработать данные, для которых не существовало готовых шаблонов.

Стены были плоскими. Не в том смысле, в каком обычно бывают плоскими стены – вертикальные поверхности, ограничивающие пространство. Плоскими абсолютно, как если бы кто-то взял трёхмерную комнату, положил её в гидравлический пресс и сдавил до толщины бумажного листа.

Но при этом Карл видел глубину. Видел – или знал? – что за этой плоскостью есть объём, есть расстояние. Просто оно было… свёрнуто. Упаковано. Закодировано в двумерный узор, как информация на поверхности чёрной дыры.

Голографический принцип. Он читал об этом тысячу раз. Он писал об этом диссертацию. Он верил в это теоретически, абстрактно, как верят в далёкие галактики или в существование нейтрино.

Теперь он это видел.

И видел неправильно. Человеческий глаз, человеческий мозг не предназначены для такого восприятия. Эволюция оптимизировала их для саванны, для распознавания хищников и спелых фруктов, для оценки расстояний до соседнего дерева. Не для этого.

Тошнота накатила волной. Карл попытался закрыть глаза – и обнаружил, что не уверен, открыты они или закрыты. Граница между внутренним и внешним размылась, как акварель под дождём.

Он попытался поднять руку – посмотреть на неё, убедиться, что тело ещё существует.

Руки не было.

Вернее – была. Но не рука. Сеть. Миллионы, миллиарды связей, нитей, узлов, расходящихся от центра – от того, что Карл по привычке считал «собой» – в бесконечность. Каждый атом – узел. Каждая связь – информация. Он видел, как электроны танцуют на орбиталях, как кварки вращаются внутри протонов, как суперпозиции схлопываются и возникают вновь миллиарды раз в секунду. Он видел тепло своего тела – инфракрасное излучение, расходящееся волнами. Он видел электрические импульсы, бегущие по нервам, – мысли, буквально, физически. Он видел, как информация перезаписывается в синапсах, как формируется память этого мгновения.

И всё это – плоское. Всё – на поверхности. Всё – узор.

Он попытался закричать.

Не от страха – от перегрузки. Слишком много. Слишком сразу. Мозг не справлялся; сознание захлёбывалось в потоке данных, которые невозможно было структурировать, категоризировать, осмыслить.

Но он не услышал крика. Не был уверен, что у него есть рот. Не был уверен, что есть он.

Что есть «он»?

Набор информации. Узор на границе. Локальное уплотнение в ткани данных, временное, случайное, обречённое на рассеивание. Тридцать один год биологического времени – но что такое время здесь, где прошлое и будущее свёрнуты в одну точку, где причинность – ещё один узор, ещё один слой кодировки?

Паника отступила – не потому что страх ушёл, а потому что страх тоже был узором, тоже был информацией, и Карл теперь видел его структуру, видел, как нейромедиаторы связываются с рецепторами, как возбуждение распространяется по миндалине. Страх стал данными. Данные не пугают.

Они только описывают.

Время исчезло. Или, точнее, перестало быть последовательностью, стало ещё одним измерением пространства – таким же плоским, таким же свёрнутым. Карл не знал, сколько прошло: секунда, час, вечность. Все три варианта казались одинаково верными и одинаково бессмысленными.

И тогда он увидел движение.

На краю. Там, где узор лаборатории – узор того, что было лабораторией – переходил в нечто иное. Граница границы. Место, где заканчивалась его маленькая вселенная – комната, здание, город, планета – и начиналось что-то ещё.

Паттерн.

Это слово пришло само – не из языка, из чего-то глубже. Паттерн. Структура. Закономерность.

Оно было огромным. Не в том смысле, в каком бывают огромными горы или океаны – те измеряются метрами и километрами, а метры и километры не имели здесь значения. Оно было огромным в другом смысле: сложным, многослойным, уходящим в глубину, которую Карл не мог охватить, как не может охватить муравей архитектуру собора.

Паттерн двигался. Не как движется живое – с целью, с намерением. Не как движется машина – с ритмом, с механистической предсказуемостью. Как движется… функция. Как решается уравнение. Как оптимизируется алгоритм. Повторяющееся, но не точно; вариативное, но не случайное. Каждая итерация – чуть другая, чуть ближе к чему-то, что Карл не мог назвать.

Иммунная система, – подумал он, и мысль показалась странно точной. – Как иммунная система. Проверяет. Тестирует. Ищет аномалии.

Ищет нас.

Он был слишком мал, чтобы его заметили. Флуктуация. Шум. Статистическая погрешность в океане данных. Паттерн скользил мимо, или сквозь, или вокруг – слова теряли значение – не останавливаясь на точке, которая была Карлом Эренфестом.

Но на долю секунды – или на долю вечности – что-то изменилось.

Паттерн повернулся.

Не к нему. Не замечая его. Просто – повернулся. Как поворачивает голову человек, услышавший далёкий звук. Не в направлении звука, не фокусируясь – скорее проверяя. Убеждаясь, что всё в порядке.

Карл ощутил это – не увидел, не услышал, а именно ощутил – как давление. Как будто вся масса вселенной на миг сконцентрировалась в одной точке, и эта точка скользнула по нему, оценивая, взвешивая.

Безразлично.

Это было худшим. Не враждебность, не любопытство, не интерес. Просто – безразличие. Как мы безразличны к бактериям на своей коже. Как мы безразличны к пылинкам в воздухе. Они существуют, мы это знаем, но это знание ничего не меняет.