ПРОЛОГ: Воскресение

Женева, ЦЕРН. Март 2037 года. 03:47

Гул.

Ханс Мюллер давно перестал его замечать – так же, как перестаёшь замечать собственное дыхание. Двадцать лет в подземельях ЦЕРН приучили его к этому низкому, почти неслышному рокоту охлаждающих систем, к вибрации, которая передавалась через бетонный пол и поднималась по ногам, оседая где-то в основании черепа. Иногда, засыпая дома в тишине женевской квартиры, он ловил себя на том, что ему не хватает этого звука. Как будто мир без него был неполным.

Контрольная комната ночью напоминала капитанский мостик корабля, дрейфующего в межзвёздной пустоте. Ряды мониторов отбрасывали голубоватый свет на лица немногочисленных операторов – в эту смену их было трое, включая самого Ханса. Мартин, молодой итальянец с вечно взъерошенными волосами, дремал в углу, откинувшись в кресле. Софи, аспирантка из Лиона, сосредоточенно что-то печатала, и стук клавиш создавал неожиданно уютный контрапункт к гудению систем.

Ханс потянулся к термосу. Кофе был уже едва тёплым и горчил, но это не имело значения – кофеин всё равно делал своё дело. Пятьдесят два года. Двадцать из них – здесь, под сотней метров швейцарской земли, в компании самой сложной машины, когда-либо созданной человечеством. Большой адронный коллайдер. Двадцать семь километров туннелей, выстланных сверхпроводящими магнитами. Храм современной физики.

Он отхлебнул кофе и поморщился.

Сегодняшний эксперимент был рутинным – столкновение протонных пучков на стандартных энергиях, сбор данных для статистики. Ничего особенного, ничего нового. Тысячи подобных столкновений происходили каждую секунду, и детекторы регистрировали их с бесстрастной точностью. Каскады частиц рождались и умирали за доли наносекунды, оставляя после себя только цифровые следы на жёстких дисках.

Ханс знал эти следы наизусть. Кривые распада, спектры энергий, статистические распределения – всё это он мог читать, как иные читают утренние газеты. Не то чтобы он понимал глубинную физику происходящего – это была территория теоретиков, людей вроде той японки из седьмого сектора, Танабэ, которая иногда спускалась сюда со своими непонятными вопросами о «паттернах в шуме». Но он знал, как выглядит норма. А норма выглядела именно так: ровные графики, предсказуемые пики, числа, укладывающиеся в ожидаемые диапазоны.

Монитор справа мигнул, и на экране появился очередной результат столкновения. Ханс скользнул по нему взглядом – профессиональная привычка, въевшаяся в подкорку. Протон-протонное столкновение. Энергия в центре масс – тринадцать тераэлектронвольт. Образование кварк-глюонной плазмы. Каскадный распад. Мюоны, пионы, каоны – стандартный зоопарк элементарных частиц, разлетающихся от точки столкновения, как осколки разбитого стекла.

Всё в порядке.

Он уже собирался отвести взгляд, когда что-то царапнуло на периферии сознания. Что-то неправильное. Ханс нахмурился и вернулся к графику.

Один из пиков – характерная сигнатура короткоживущего резонанса – вёл себя странно. Он возник, как и положено, через несколько фемтосекунд после столкновения. Достиг максимума. Начал затухать, следуя экспоненциальной кривой распада. Всё по учебнику.

А потом линия дрогнула.

Ханс моргнул. Он мог бы поклясться, что кривая дрогнула – как стрелка сейсмографа при далёком подземном толчке. Едва заметно, на пределе разрешения детектора.

Он потянулся к клавиатуре и увеличил масштаб.

Кривая затухания продолжала падать. Частица распадалась, превращаясь в более лёгкие продукты. Это было нормально. Это было правильно. Это было…

Линия остановилась.

Ханс почувствовал, как холодок пробежал по спине – иррациональный, животный холодок, какой бывает, когда организм замечает что-то раньше разума. Линия не просто остановилась. Она замерла на мгновение – на долю наносекунды, которая на графике выглядела как крошечная ступенька, – а потом…

Двинулась обратно.

Он наклонился к экрану, почти касаясь его носом. Кривая поднималась. Медленно, неохотно, как будто карабкалась вверх по невидимому склону. Пик восстанавливался. Частица – та самая частица, которая только что распалась на десяток осколков, – собиралась обратно.

– Scheisse, – прошептал Ханс.

Это было невозможно. Он знал это так же твёрдо, как знал собственное имя. Распад – необратимый процесс. Энтропия – улица с односторонним движением. Разбитое стекло не собирается обратно, рассыпанный сахар не прыгает обратно в сахарницу, мёртвые частицы не воскресают.

И всё же на экране перед ним линия продолжала подниматься.

Он оглянулся. Мартин всё ещё спал, похрапывая тихонько. Софи печатала, не поднимая головы. Никто не видел. Никто не заметил, как законы физики только что вывернулись наизнанку.

Ханс сделал глубокий вдох. Двадцать лет. Двадцать лет он работал с этой машиной, и за всё это время случалось всякое – сбои питания, утечки гелия, кофейный автомат однажды сошёл с ума и выдал сорок три стакана подряд. Но оборудование никогда не показывало ничего подобного. Никогда.

Первое правило техника: если видишь что-то странное – проверь оборудование.

Пальцы Ханса забегали по клавиатуре. Диагностика детектора – норма. Калибровка – в допустимых пределах. Температура сверхпроводящих магнитов – стабильна. Напряжение в фотоумножителях – точно по спецификации. Системы сбора данных – ни единой ошибки.

Он запустил проверку ещё раз. И ещё.

Всё работало идеально.

Ханс откинулся в кресле и уставился на экран. График всё ещё был там – кривая, которая сначала падала, а потом поднялась обратно, как будто кто-то нажал кнопку перемотки на видеоплеере. Частица распалась и собралась заново. Время для неё пошло вспять.

CPT-симметрия, всплыло в памяти. Он слышал это выражение от теоретиков – один из фундаментальных законов, что-то про заряд, чётность и время. Если одновременно обратить все три – законы физики останутся неизменными. Но обратить только время, для отдельного объекта, в изолированном событии…

Это не просто странно. Это невозможно.

Ханс посмотрел на часы в углу экрана. 04:12. До конца смены ещё четыре часа. Он потёр глаза – не от усталости, а от того, что они болели от напряжённого всматривания в монитор. Маленькие сухие линии расплывались перед глазами, и он моргнул несколько раз, чтобы вернуть резкость.

Нужно сохранить данные. Нужно записать всё, что он видел. Нужно…

Он потянулся к мыши, чтобы выделить временной диапазон, и его рука замерла.

На экране появился новый график. Ещё одно столкновение, ещё один каскад распадов. И среди десятков кривых – ещё одна, которая вела себя неправильно. Пик возникал, затухал, замирал на мгновение… и начинал расти обратно.

Два случая. Два независимых события. Два воскресения.

Ханс почувствовал, как пересохло во рту. Термос с кофе стоял рядом, но он не мог заставить себя протянуть руку. Что-то удерживало его – тот же иррациональный страх, который заставляет человека замереть при виде змеи, даже если он точно знает, что она неядовитая.

Третий график. Четвёртый.

Они множились, как будто что-то проснулось в глубине коллайдера и теперь пробовало свои силы. Частицы распадались и собирались обратно, время для них текло в обратном направлении – не везде, не для всего, а только для отдельных, случайно выбранных событий. Как будто кто-то тыкал пальцем в реальность, проверяя, насколько она прочная.

– Мартин, – позвал Ханс, и его голос прозвучал странно – сухо и хрипло. – Мартин, проснись.

Итальянец что-то пробормотал, но не открыл глаз.

– Мартин!

Никакой реакции.

Ханс встал и сделал шаг к коллеге – и остановился. Воздух в комнате изменился. Он не мог сказать точно, как именно – может быть, стал чуть плотнее, или чуть холоднее, или приобрёл какой-то едва уловимый привкус, который невозможно описать словами. Как перед грозой, подумал он. Когда воздух наэлектризован и кожа покалывает от ожидания.

Софи продолжала печатать. Стук клавиш – размеренный, монотонный.

Слишком монотонный.

Ханс повернулся к ней. Аспирантка сидела, склонившись над клавиатурой, и её пальцы двигались с механической точностью – так же, как минуту назад, как пять минут назад, как десять. Один и тот же ритм. Один и тот же паттерн.

Он шагнул ближе и заглянул ей через плечо.

На экране – ничего. Пустой документ. Софи печатала в пустоту, снова и снова нажимая одни и те же клавиши, как заевшая пластинка.

– Софи?

Она не ответила. Не подняла головы. Её глаза были открыты, но смотрели куда-то сквозь монитор, сквозь стену, сквозь сотню метров скальной породы – в какое-то место, которого Ханс не мог видеть.

Он отшатнулся.

Гул охлаждающих систем изменился. Он не стал громче или тише – он стал другим. В нём появилась какая-то структура, какой-то ритм, который раньше не замечался. Как будто машина дышала. Как будто она была живой.

Ханс развернулся к своему рабочему месту. Мониторы мерцали – все двенадцать экранов, составлявших его пост, – и на каждом из них графики вели себя неправильно. Кривые распада превращались в кривые роста. Стрелки осциллографов дёргались в обратном направлении. Цифры на счётчиках событий уменьшались вместо того, чтобы увеличиваться.

Время шло вспять. Здесь, в контрольной комнате, под сотней метров земли, в сердце самой сложной машины на планете – время шло вспять.

Видеозапись, мелькнула мысль. Нужно записать.

Руки двигались сами – двадцать лет рефлексов, выработанных до автоматизма. Активировать протокол аварийной записи. Подтвердить. Выбрать все каналы. Начать.

Красный огонёк загорелся на панели, и Ханс почувствовал иррациональное облегчение. Что бы ни происходило – это будет сохранено. Будет доказательство.

Он посмотрел на часы.

04:12.

Те же цифры, что и раньше. Он мог бы поклясться, что прошло несколько минут – может быть, десять, может быть, больше. Но часы показывали ту же самую минуту, ту же самую секунду.

Или они тоже шли назад?

Ханс почувствовал, как паника подступает к горлу, – холодная, липкая паника, от которой хочется кричать или бежать, или делать и то, и другое одновременно. Он сжал подлокотники кресла так крепко, что костяшки побелели. Не паниковать. Не паниковать. Он видел достаточно аварий за двадцать лет, чтобы знать: паника не помогает. Паника убивает.

Дыши, сказал он себе. Просто дыши.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Графики на экранах продолжали свой безумный танец. Частицы распадались и собирались. Время текло в обе стороны одновременно. А Софи всё ещё печатала в пустой документ, и Мартин всё ещё спал, и гул систем охлаждения звучал как дыхание чего-то огромного и непостижимого.

А потом всё прекратилось.

Просто – раз – и тишина.

Не настоящая тишина, конечно. Гул вернулся к норме – ровный, монотонный, привычный. Софи перестала печатать и потянулась, разминая плечи, как будто ничего не произошло. На мониторах – обычные графики, обычные цифры, обычная рутина столкновений и распадов.

Ханс смотрел на экран и не понимал.

Он точно помнил – помнил ясно, как будто это было выжжено на сетчатке, – кривые, идущие вспять. Частицы, собирающиеся из осколков. Время, вывернутое наизнанку.

Но перед ним не было ничего необычного. Только стандартные данные, стандартные результаты, стандартная ночь.

Показалось?

Он посмотрел на панель записи. Красный огонёк всё ещё горел. Запись шла. Что бы там ни было – или не было – у него есть доказательство.

Ханс посмотрел на часы.

04:47.

Тридцать пять минут прошло. Или не прошло. Он уже не был уверен ни в чём.

Усталость навалилась внезапно и тяжело, как мокрое одеяло. Веки отяжелели, мысли стали вязкими, расплывчатыми. Он попытался сосредоточиться на экране, но цифры плыли перед глазами, сливаясь в бессмысленную кашу.

Нужно проверить запись, подумал он. Нужно… нужно…

Голова опустилась на грудь.

Он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

– Ханс! Эй, Ханс, подъём!

Он открыл глаза и уставился в лицо Пьера – дневного оператора, который должен был сменить его в восемь.

– Который час? – спросил Ханс, и его голос прозвучал хрипло, как после долгой простуды.

– Восемь пятнадцать. Ты что, всю ночь проспал?

Ханс выпрямился в кресле, разминая затёкшую шею. Контрольная комната была залита дневным светом – искусственным, конечно, но имитирующим утро. Софи и Мартина уже не было. Их сменили другие операторы, которые сейчас занимали свои места, переговариваясь вполголоса.

– Нет, я… – Он замолчал, пытаясь вспомнить.

Ночная смена. Кофе из термоса. Графики на экранах. Что-то… что-то было, он был уверен. Что-то важное. Но воспоминание ускользало, как обрывок сна, который растворяется при пробуждении.

– Ты в порядке? – Пьер смотрел на него с беспокойством. – Выглядишь паршиво.

– Да, – сказал Ханс. – Просто… не выспался, наверное.

Он встал, потянулся. Тело ныло, как будто он действительно провёл всю ночь в неудобной позе. Спина, шея, плечи – всё протестовало. Нормальные ощущения после ночной смены, ничего необычного.

Что-то было, упрямо твердил голос в голове. Что-то случилось.

Но что именно – он не мог вспомнить.

Ханс собрал вещи – термос, блокнот, ручку – и направился к выходу. У двери он остановился и обернулся.

– Пьер, – сказал он. – Ты не знаешь… ничего странного ночью не происходило?

– Странного? – Пьер пожал плечами. – Обычная смена, насколько я знаю. Софи ничего не передавала. А что?

– Ничего. Забудь.

Он вышел из контрольной комнаты и пошёл по коридору к лифтам. Бетонные стены, люминесцентные лампы, бесконечный гул вентиляции – всё то же самое, что и двадцать лет подряд.

Почему тогда ему казалось, что что-то изменилось?

Лифт поднял его на поверхность, и Ханс вышел в холл главного здания. Утреннее солнце било через стеклянные стены, и он прищурился – после ночи под землёй глаза привыкли к полумраку.