Часть I: Разрыв

Глава 1: Капсулы времени

Нейроны гиппокампа на мониторе выглядели как созвездия – россыпь светящихся точек, пульсирующих в такт чему-то, чему Лира Чэнь пока не могла дать имя.

– Активация энторинальной коры стабильна, – сообщил Алекс из-за пульта, не отрывая взгляда от показаний. – Двести двенадцать микроампер. Субъект в сознании.

Лира кивнула, хотя он не мог этого видеть. Её внимание было приковано к человеку в кресле по ту сторону стекла – Маркусу Ковальски, сорокавосьмилетнему инженеру-электронщику, который три месяца назад откликнулся на объявление о добровольцах для исследования «нейрофизиологии темпорального восприятия». Формулировка была намеренно расплывчатой. Комиссия по этике не одобрила бы правду: мы ищем людей, готовых позволить нам переписать их ощущение времени.

Маркус лежал неподвижно, глаза закрыты, дыхание ровное. Тонкие электроды – двадцать четыре нити, каждая тоньше человеческого волоса – уходили в его череп через аккуратные отверстия, невидимые под хирургической шапочкой. Три месяца подготовки, семнадцать часов операции, два дня восстановления. И теперь – первая настоящая стимуляция.

– Лира? – Голос Алекса приобрёл тот особый оттенок, который означал, что он ждёт уже несколько секунд. – Подтверждение на следующую фазу?

Она потёрла переносицу. Усталость накапливалась слоями – не только сегодняшняя, вязкая и тяжёлая от кофе и недосыпа, но и более глубокая, застарелая, та, что поселилась в костях пять лет назад и с тех пор никуда не уходила.

– Подтверждаю. Переход к прямой стимуляции темпоральных капсул.

Алекс ввёл команду. На мониторе рисунок активации изменился – созвездия сместились, перегруппировались, образуя новую конфигурацию. Лира подалась вперёд, впиваясь взглядом в данные. Вот оно. Структуры, которые она искала пять лет. Нейронные ансамбли, ответственные за то, что Джулиан Барбур называл «капсулами времени» – записями в мозге, создающими иллюзию прошлого.

Записями, которые можно переписать.

– Маркус, – произнесла она в микрофон, – как вы себя чувствуете?

Пауза. Потом голос, чуть хриплый, но спокойный:

– Странно. Как будто… я пытаюсь вспомнить что-то, но не могу понять, что именно.

– Это нормально. Мы стимулируем области, связанные с формированием автобиографической памяти. Возможно ощущение дезориентации.

– Нет, не дезориентация. – Маркус нахмурился, не открывая глаз. – Скорее… как будто я смотрю на фотографию, которую точно видел раньше, но не могу вспомнить когда.

Лира почувствовала, как что-то внутри неё сжалось – не от страха, от узнавания. Она знала это ощущение. Жила с ним каждый день.

Первые шаги. Запах детского шампуня. Маленькие пальцы, сжимающие её руку.

Она оттолкнула воспоминание, как отталкивают назойливую муху.

– Продолжаем, – сказала она Алексу. – Увеличь интенсивность до двухсот сорока.

– Лира…

– Я знаю границы протокола.

Алекс не стал спорить. Он работал с ней достаточно долго, чтобы понимать: когда Лира Чэнь принимала решение, дискуссия была бесполезна. Это раздражало большинство коллег. Алекс просто смирился.

Показания на мониторе снова изменились. Активация распространялась – не хаотично, а упорядоченно, как круги на воде. Именно этого Лира ждала. Темпоральные структуры гиппокампа начинали резонировать, передавая сигнал глубже, в энторинальную кору, оттуда – в префронтальные области. Цепная реакция. Каскад.

– Двести пятьдесят, – отметил Алекс. – Субъект стабилен. Лира, ты видишь это?

Она видела. Рисунок активации становился всё более сложным, приобретая почти фрактальную структуру – паттерн, который не мог возникнуть случайно. Мозг Маркуса Ковальски делал что-то новое. Что-то, чего не было в учебниках.

– Маркус, опишите, что вы чувствуете. Максимально подробно.

Долгое молчание. Потом:

– Я вижу свою кухню. Нет, не вижу – помню. Но это… другое. Обычно, когда я вспоминаю, картинка размытая, как сквозь матовое стекло. А сейчас… сейчас я там. Утро вторника, три недели назад. Я делаю кофе. Слышу, как за окном проезжает грузовик. Чувствую запах подгоревшего тоста – я всегда его пережариваю. – Пауза. – Это не воспоминание. Это… я там. Прямо сейчас. Одновременно здесь и там.

Лира перестала дышать.

Одновременно.

– Продолжайте, – сказала она, и её голос прозвучал чужим даже для неё самой.

– Это странно. Я знаю, что лежу здесь, в вашей лаборатории. Я чувствую кресло, слышу ваш голос. Но я также… я также там. На кухне. Это не галлюцинация, я понимаю разницу. Это как… – Маркус замолчал, подбирая слова. – Как будто оба момента существуют одинаково. Ни один не более реален, чем другой. Просто… два места, в которых я нахожусь.

Алекс обернулся к Лире. В его глазах было что-то новое – не скепсис, к которому она привыкла, а нечто похожее на тревогу.

– Это в пределах ожидаемого? – спросил он.

Лира не ответила. Она смотрела на данные, на фрактальный узор активации, на числа, которые не укладывались ни в одну из её моделей.

– Лира?

– Нет, – сказала она наконец. – Это не в пределах ожидаемого. Это намного лучше.

Когда Маркус Ковальски ушёл – всё ещё немного дезориентированный, но физически в норме, – Лира осталась в лаборатории, глядя на застывший экран с результатами. За окном Сиэтл погружался в ранние зимние сумерки, и огни соседних зданий отражались в стекле, накладываясь на нейронные карты, как призраки на фотографии.

Алекс убирал оборудование – методично, молча, с той сосредоточенной эффективностью, которая выдавала его напряжение лучше любых слов. Лира знала этот ритуал. Сейчас он закончит, сядет напротив неё и скажет то, что думает. Она могла бы уйти раньше, избежать разговора. Не стала.

– Ты понимаешь, что мы только что наблюдали? – спросила она, не оборачиваясь.

– Субъективный отчёт об изменённом восприятии времени. – Алекс сложил последние провода в контейнер. – Ничего, чего нельзя было бы объяснить стандартной диссоциацией или искажением памяти под воздействием стимуляции.

– Ты видел паттерн активации.

– Видел. – Он подошёл ближе, остановился рядом с её креслом. – И видел, как ты на него смотрела. Лира, я работаю с тобой три года. Я знаю это выражение. Ты уже решила, что это доказывает твою теорию.

– Потому что доказывает.

– Потому что ты хочешь, чтобы доказывало.

Лира наконец повернулась к нему. Алекс Вербицкий был на семь лет моложе её – тридцать пять, худощавый, с вечно взъерошенными тёмными волосами и усталыми глазами за стёклами очков. Хороший учёный. Осторожный. Иногда слишком.

– Послушай, – сказал он, садясь на край стола, – я не говорю, что твоя работа бессмысленна. Темпоральное восприятие – легитимная область исследований. Пластичность автобиографической памяти, влияние нейростимуляции на субъективное переживание времени – всё это публикуемо, всё это важно. Но то, о чём ты говоришь…

– Уравнение Уилера-ДеВитта.

– …это не нейрофизиология. Это метафизика. – Алекс снял очки, потёр переносицу. Жест, который он перенял от неё, сам того не замечая. – Ты берёшь математическую абстракцию из квантовой гравитации – теорию, которую даже физики не могут согласовать между собой – и строишь на ней модель сознания. Это… – Он замолчал, подбирая слово.

– Смело?

– Я хотел сказать «безрассудно». – Пауза. – Но да, пусть будет «смело».

Лира откинулась в кресле. За пять лет этот разговор повторялся десятки раз – с разными словами, в разных формах, но всегда с одним и тем же подтекстом. Ты зашла слишком далеко. Ты потеряла объективность. Ты позволила личному окрасить профессиональное.

И она никогда не могла возразить, потому что это была правда.

– Расскажи мне ещё раз, – сказал Алекс неожиданно мягко, – что говорит уравнение. Я знаю, что ты мне уже объясняла, но… расскажи ещё раз. Может, я что-то упустил.

Она посмотрела на него долгим взглядом, пытаясь понять, искренен ли он. Решила, что да. Алекс мог быть скептиком, но он никогда не был нечестным.

– Уравнение Уилера-ДеВитта, – начала она, и её голос приобрёл тот лекционный тон, который когда-то делал её популярным преподавателем, – описывает волновую функцию всей Вселенной. Не отдельной частицы, не системы – всего. И ключевая особенность этого уравнения в том, что в нём нет переменной времени.

– Нет времени, – повторил Алекс. – Но мы же очевидно существуем во времени. Вот я сижу, потом встану, потом уйду домой. Последовательность.

– Именно. Мы переживаем время как последовательность. Но уравнение говорит, что на фундаментальном уровне – на уровне квантовой гравитации – времени не существует. То, что мы воспринимаем как «поток времени», это эмерджентный феномен. Иллюзия, возникающая из корреляций между подсистемами.

– Иллюзия. – Алекс покачал головой. – Лира, иллюзии не ощущаются так реально.

– Вот именно. – Она подалась вперёд. – Вот именно, Алекс. Иллюзия не должна ощущаться реальной – но она ощущается. Почему? Потому что наш мозг создаёт её. Каждую секунду, каждое мгновение – мозг конструирует переживание времени из чего-то, что временем не является. И эта конструкция записана в нейронных структурах.

– Капсулы времени.

– Капсулы времени. – Лира указала на экран, где всё ещё застыла карта мозга Маркуса. – Барбур называл их так: конфигурации, содержащие внутренние структуры, которые выглядят как записи прошлого. Морщины на лице – запись старения. Геологические слои – запись истории Земли. А нейронные связи в гиппокампе и энторинальной коре – записи, создающие ощущение автобиографии, личной истории, линейного движения от рождения к смерти.

– Но это не записи событий, которые произошли, – процитировал Алекс. Он читал её работы, она знала. – Это просто особенности текущей конфигурации.

– Да. – Лира почувствовала, как что-то внутри неё откликнулось – та странная смесь облегчения и боли, которая всегда сопровождала этот разговор. – Если Барбур прав – если уравнение Уилера-ДеВитта описывает реальность – то все конфигурации существуют вечно и одновременно. Нет прошлого, которое ушло. Нет будущего, которое ещё не наступило. Есть только… – Она замолчала.

– Вечный ландшафт, – закончил за неё Алекс. – Платония. Все возможные состояния Вселенной, существующие разом.

– Все моменты, – поправила Лира. – Каждый момент, который когда-либо был или будет переживаться любым сознанием – он существует. Не существовал, не будет существовать. Существует. Сейчас. Всегда.

Тишина повисла между ними – плотная, весомая. За окном зажглись ещё несколько огней. Где-то внизу прошумел поезд метро.

– И сегодня, – сказал Алекс наконец, – ты думаешь, что Маркус… что? Увидел эту вечность?

– Нет. – Лира покачала головой. – Нет, он не увидел. Он почувствовал, что два момента существуют одинаково реально. Это намного меньше. Это даже не намёк. Но это… – Она снова замолчала.

– Направление, – подсказал Алекс.

– Да. Направление.

Он долго смотрел на неё, и она знала, что он видит. Не только коллегу, не только руководителя проекта. Женщину, которая пять лет назад потеряла семилетнюю дочь и с тех пор посвятила каждую свободную минуту доказательству того, что потеря – ошибка восприятия.

– Лира, – сказал он, и в его голосе не было осуждения, только усталое понимание, – даже если ты права. Даже если всё это работает. Это не вернёт её.

Она не ответила. Что тут отвечать?

Первые шаги. Нетвёрдые, покачивающиеся, с выражением абсолютной сосредоточенности на маленьком лице. Руки расставлены для баланса. Один шаг, второй, третий – и падение на подгузник, мягкое, без слёз, потому что Майя никогда не плакала от неудач, только от скуки.

Запах её волос после купания. Что-то сладкое, детское, невозможное воспроизвести искусственно, потому что это был не просто шампунь – это была она, её тело, её химия, её.

Последние дни. Больничная палата, белый свет, писк мониторов. Рука – такая маленькая, такая холодная – в её руке. «Мама, почему тебе грустно? Я же никуда не ухожу».

Ты уходила. Ты ушла. И я не смогла тебя удержать.

– Я знаю, что это не вернёт её, – сказала Лира наконец, и её голос был ровным, потому что она научилась делать его ровным. – Я не пытаюсь её вернуть. Я пытаюсь доказать, что она не ушла.

Алекс открыл рот, закрыл. Снова открыл.

– Это не одно и то же?

– Нет. – Она покачала головой. – Нет, Алекс. Это совсем не одно и то же.

Дорога домой заняла сорок минут – пробки на мосту через озеро Вашингтон, как всегда в это время. Лира сидела за рулём, не включая музыку, не слушая подкасты, просто глядя на красные огни впереди и пытаясь не думать.

Не думать было сложно. Думать – профессиональная деформация.

За пять лет после смерти Майи она выработала систему. Работа занимала дни – эксперименты, статьи, заявки на гранты, руководство лабораторией. Вечера принадлежали чтению: физика, философия, нейронауки, всё, что касалось времени и его природы. Ночи были для сна, хотя бы четыре часа, потому что меньше – и начинаются галлюцинации, а больше – и начинаются сны.

Снов она боялась больше галлюцинаций.

Система работала. Не идеально – идеально ничего не работало с тех пор – но достаточно. Достаточно, чтобы функционировать. Достаточно, чтобы публиковаться. Достаточно, чтобы Дэвид не смотрел на неё тем взглядом, который означал «может, стоит поговорить с кем-нибудь».

Дэвид.

Она свернула на их улицу – тихий район на Квин-Энн-Хилл, старые дома с большими верандами, деревья, которые летом давали тень, а зимой стояли голыми чёрными скелетами. Их дом был третьим справа – двухэтажный, выкрашенный в серый цвет с белыми наличниками, с качелями на веранде, которые никто не использовал уже пять лет.

Качели были её идеей. После рождения Майи она представляла, как будет сидеть там летними вечерами, держа на коленях дочь, рассказывая ей о звёздах. Майя любила звёзды. Любила задавать вопросы, на которые Лира не знала ответов.

«Мама, а что за звёздами?»

«Другие звёзды, милая.»

«А за теми?»

«Ещё больше звёзд. Вселенная очень большая.»

«А если долго-долго лететь, можно долететь до конца?»

«Нет, солнышко. У вселенной нет конца.»

«Совсем-совсем нет? Даже маленького?»

Лира припарковалась, но не сразу вышла из машины. Несколько минут она просто сидела, глядя на дом. Внутри горел свет – на кухне, судя по цвету. Дэвид готовил ужин. Он всегда готовил ужин, когда она работала допоздна.

Раньше они готовили вместе. Раньше.

Она вышла из машины. Холодный ветер с залива ударил в лицо, и она на мгновение прикрыла глаза, позволяя ему прояснить мысли. Потом пошла к дому.

Дэвид встретил её в прихожей – высокий, широкоплечий, с тем спокойным выражением лица, которое она когда-то любила за надёжность, а теперь иногда принимала за равнодушие. На нём был передник – старый, выцветший, с надписью «Главный по макаронам» – подарок Майи на День отца, когда ей было пять.

– Привет, – сказал он. – Как эксперимент?

– Интересно. – Она повесила пальто, стараясь не смотреть на передник. – Неожиданные результаты.

– Хорошие неожиданные?

– Не знаю пока.

Стандартный обмен репликами. Они давно научились этому языку – достаточно слов, чтобы обозначить присутствие, недостаточно, чтобы начать настоящий разговор. Настоящие разговоры были опасны. В них можно было заблудиться.

– Ужин через десять минут, – сказал Дэвид. – Паста с томатным соусом. Ничего сложного.

Она кивнула и пошла наверх – переодеться, умыться, дать себе несколько минут перед тем, как снова стать женой. В ванной она посмотрела на себя в зеркало и увидела то, что видела каждый день: сорокадвухлетняя женщина с тёмными волосами, начинающими седеть у висков, с морщинами вокруг глаз, которых не было пять лет назад, с взглядом, который коллеги называли «интенсивным», а бывшие друзья – «отсутствующим».

Капсулы времени, подумала она. Морщины – запись старения. Седина – запись стресса. Лицо – документ всего, что произошло.

Она ополоснула лицо холодной водой и спустилась вниз.

Ужин прошёл в молчании – не напряжённом, просто привычном. Дэвид рассказал о проекте, над которым работал: жилой комплекс на набережной, сложный фундамент, проблемы с подрядчиками. Лира слушала, кивала в нужных местах, задавала вопросы, которые показывали, что она следит за разговором.

Она не следила.

Её мысли были в лаборатории, с Маркусом Ковальски, с паттерном активации, который всё ещё стоял перед глазами. «Одновременно», сказал он. «Оба момента существуют одинаково». Субъективный отчёт – ненадёжный источник данных. Алекс прав. И всё же.

– Лира?

Она вздрогнула. Дэвид смотрел на неё – не с раздражением, с чем-то более усталым.

– Прости. Задумалась.

– Я заметил. – Он отложил вилку. – Спросил, хочешь ли ты ещё вина.

– Нет. Нет, спасибо.

Снова молчание. На этот раз – напряжённое.

– Лира, – сказал он, и что-то в его голосе заставило её посмотреть на него по-настоящему, – сегодня годовщина.

Она знала. Конечно, она знала. Пять лет. Два месяца. Четырнадцать дней. Она считала – не потому что хотела, потому что не могла остановиться.

– Я помню, – сказала она.

– Ты ушла на работу в шесть утра.

– Эксперимент нельзя было перенести.

– Эксперимент всегда можно перенести.

Она не ответила. Что тут ответить?