Серия «Neoclassic проза Востока»

Перевод с японского

Составитель сборника П. Гуленок

© Перевод. П. Гуленок, 2025

© Перевод. И. Карпукова, 2025

© Перевод. А. Назарова, 2025

© Перевод. А. Слащева, 2025

© Перевод. В. Островская, 2025

© Перевод. Е. Абдрахманова, 2025

© Перевод. А. Аркатова, 2025

© Перевод. Е. Кизымишина, 2025

© Перевод. Н. Корнетова, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Эдогава Рампо
(1894–1965)

21 октября 1894 г. в городке Набари префектуры Миэ, в семье секретаря управления округа Нага родился Таро Хираи – будущий гений японского детектива, сумевший разглядеть «сквозь волшебный кристалл сгустившейся атмосферы будничного – кусочек иного»^[1].

Из интереса к сверхъестественному и психологическим экспериментам автор связал свой псевдоним Эдогава Рампо по созвучию иероглифов (Эдога: Аран По) с именем родоначальника детективного жанра Эдгара Аллана По. Под этим псевдонимом публикуется его первое сенсационное произведение «Медная монета в 2 сэна» (1923), где писатель сразу же формирует собственный оригинальный стиль: сочетает захватывающее повествование с непредсказуемой интригой. Мастерство и доступный язык Эдогавы Рампо позволили его прозе соприкоснуться с читателем на глубоком эмоциональном уровне.

Экономист по образованию, на своем жизненном пути отец-основатель нового японского детектива успел примерить на себя разные роли: от редактора газет и карикатуриста до продавца китайской лапши и консультанта в книжной лавке. Должно быть, тем самым он обогатил и разнообразил палитру оживающих на страницах его рассказов образов. Любые тема, мысль, случай или предмет под его кистью превращаются в неиссякаемый поток ассоциаций, обрастают причинно-следственными связями.

Два калеки

После онсэна^[2] они сыграли партию в го^[3], выкурили по сигарете, а затем, как обычно, начали неспешную беседу за терпким зеленым чаем. Сёдзи^[4] свободно пропускали мягкий солнечный свет, который согревал гостиную в японском стиле площадью в восемь татами^[5]. На большой жаровне из павловнии закипал чугунный чайник, издавая навевающее дремоту ворчание. Это был похожий на сон безмятежный зимний день на курорте с горячими источниками, плавно переходящий в вечер.

Не несущий особого смысла разговор незаметно перешел к воспоминаниям о былом. Постоялец по имени Сато принялся рассказывать о своем участии в осаде Циндао. Владелец комнаты Ибара молча внимал кровавой истории, грея руки над очагом. Едва доносящиеся с улицы трели соловья казались интерлюдией к повествованию. Обстановка идеально подходила для рассказов о прошлом.

Изуродованное лицо господина Сато было живой иллюстрацией его историй о воинских подвигах. Когда он рассказывал, как его зацепило осколком снаряда, и предъявлял шрамы на лице, история приобретала особенную яркость и правдивость. По всему телу у него тоже множество следов от колотых ран, которые ноют зимой, поэтому в это время года он обычно отправляется на источники, – сообщал Сато, оттягивая ворот юкаты^[6] и демонстрируя старые рубцы.

– В молодости я лелеял немало амбиций. Но когда стал таким, с ними было покончено. – На этом Сато завершил длинное повествование о сражениях.

Ибара какое‑то время молчал, прислушиваясь к отзвукам услышанной истории. «Жизнь этого человека пошла под откос из-за войны. Мы с ним оба – калеки. Однако у него все же есть доброе имя и слава в качестве утешения. А вот у меня…»

Ибара поежился: сердце заныло от прикосновения к старой душевной ране. Он подумал о том, что Сато, который стал калекой только физически, еще повезло.

– Не хотите теперь выслушать мою исповедь? Хотя, возможно, она покажется скучной после захватывающего рассказа о войне, – произнес Ибара, налив себе еще чая и затянувшись.

– Я непременно хочу ее послушать, – незамедлительно ответил Сато и бросил на Ибару короткий внимательный взгляд, словно в ожидании чего‑то, а затем сразу же вновь прикрыл свой единственный глаз.

«Ого!» – подумал Ибара. Выражение лица Сато только что показалось ему очень знакомым. С первой их встречи (а она произошла всего десять дней назад) Ибаре все чудилось, будто между ними есть какая‑то связь, словно из прошлой жизни. С каждым днем это чувство только крепло. Иначе они двое, выходцы из разных мест, разные по характеру, едва ли могли бы стать так близки за столь короткий срок.

«Удивительно. Я точно где‑то видел этого человека. – Однако, сколько он ни ломал голову, вспомнить, где именно, никак не удавалось. – Может ли быть, что я и Сато когда‑то давным-давно, в далеком детстве, играли вместе во дворе или вроде того? Я бы не удивился». Чем больше он думал об этом, тем вероятнее казалась эта теория.

– Уверен, я услышу интересную историю. К тому же сегодняшний день, как никакой другой, подходит для разговоров о прошлом, не находите? – произнес Сато, подталкивая Ибару начать.

Ибаре раньше никогда не приходилось рассказывать о своей постыдной и злосчастной судьбе. Как правило, он изо всех сил старался ее скрыть. Да и сам стремился забыть о ней. Однако сегодня ему захотелось поведать кому‑то свою историю.

– С чего бы начать… Я родился в городе N и был старшим сыном в консервативной семье зажиточного торговца. Возможно, потому, что родители меня слишком берегли, я с детства отличался болезненностью – даже пошел в школу на два года позже положенного. Однако, кроме этого, серьезных проблем у меня не водилось, и я рос как обычный ребенок: закончил младшую школу, среднюю и поступил в университет X в Токио. После переезда в Токио здоровье мое пришло в норму, учиться мне нравилось, постепенно появились хорошие друзья, и даже не слишком комфортное существование в пансионе доставляло радость, так что студенчество текло легко и беззаботно. Если подумать, то время было самым счастливым в моей судьбе. Все изменилось спустя год после переезда в Токио. Жуткий инцидент перевернул мою жизнь вверх дном.

Ибара вздрогнул всем телом. Сато, отбросив докуренную сигарету в очаг, слушал его, затаив дыхание.

«Это случилось однажды утром. Я одевался и уже собирался идти в институт, когда в мою комнату зашел друг, живший в том же пансионе. Ожидая, пока я оденусь, он неожиданно с легкой насмешкой произнес:

– А вчера вечером ты был весьма бодр. Я совершенно ничего не понял.

– Бодр? Хочешь сказать, я что‑то сделал вчера вечером? – недоуменно переспросил я, на что мой товарищ расхохотался.

– Ты, похоже, еще не проснулся? – произнес он с издевкой.

По его словам, вчера поздно вечером я пришел в его комнату, когда он уже спал, растолкал его и неожиданно начал с ним дискутировать. Рассуждал о различиях во взглядах на женщину у Платона и Аристотеля и говорил очень бойко и гладко, а после тирады даже не попытался выслушать мнение друга и просто ушел из комнаты так же неожиданно, как и появился. Словно был одержим.

– Наверное, тебе приснилось. Быть такого не может. Я как лег вчера пораньше, так и спал до утра, – возразил я, на что мой товарищ, посерьезнев, настойчиво ответил:

– У меня есть доказательства, что это был не сон: после того, как ты ушел, я долго не мог заснуть и взялся за чтение – помню все как сейчас. И даже делал пометки. Сам посмотри, вот они. Разве может человек разборчиво писать что‑либо во сне?

Пререкаясь таким образом и ни к чему не придя, мы дошли до университета, и уже в аудитории мой друг вдруг поинтересовался: «А у тебя никогда не было приступов лунатизма?» Услышав это, я так и ахнул. Меня охватили дурные предчувствия.

Со мной случалось подобное. В глубоком детстве я часто разговаривал во сне, и если кто‑то начинал меня окликать или передразнивать, я даже отвечал ему, не просыпаясь. Что удивительно, наутро я не помнил ничего об этом. Моя семья хорошо знала эту мою особенность. Такое случалось лишь в младшей школе, а став старше, я совершенно забыл обо всем. Но, услышав вопрос друга, я почувствовал связь между той детской болезнью и происшествием вчера вечером.

– Значит, это рецидив. Случай проявления лунатизма. – Так сказал мой друг, сочувственно посмотрев на меня.

С той поры я начал сильно переживать. Я плохо представлял себе, что такое лунатизм, однако меня пугали обрывочные знания о прогулках во сне, сомнамбулизме, преступлениях, совершенных в таком состоянии… К тому же для меня, совсем молодого, подобная болезнь представлялась невыносимо постыдной. Через несколько дней я, собрав в кулак все свое мужество, отправился к знакомому врачу за советом. Тот высказал оптимистичное заключение: «Это похоже на лунатизм, но не стоит так волноваться из-за одного случая. Если вы будете так нервничать, то лишь усугубите болезнь. Постарайтесь прийти в себя, вести спокойный, размеренный образ жизни, заботиться о физическом здоровье. Тогда болезнь исчезнет сама собой».

Смирившись, я вернулся домой. К несчастью, я от рождения обладаю крайне нервной натурой и после случившегося не находил себе места от беспокойства о том, как бы подобное не повторилось. Довел себя до того, что даже учиться спокойно не мог, не говоря уже обо всем остальном.

«Лишь бы такого больше не случалось». Думая об этом, я каждый день пребывал в постоянном напряжении; к счастью, прошел месяц, а ничего так и не произошло. Я решил, что все обошлось, но не успел обрадоваться, как неожиданно нарисовался еще один, куда более серьезный инцидент: во сне я украл чужую вещь.

Когда тем утром я открыл глаза, то увидел рядом с подушкой незнакомые карманные часы, и пока размышлял о том, как это странно, один из моих соседей по комнате поднял переполох из-за пропажи.

«Вот оно что!» – Я сразу все понял, но, будучи человеком робким, застыл в нерешительности, не способный и шагу ступить. Хотя и понимал, что нужно сейчас же подойти к соседу. В конце концов я попросил того самого друга, о котором говорил ранее, подтвердить мою болезнь и смог развязаться с этим и вернуть часы. С тех самых пор слух о том, что Ибара – лунатик, распространился по округе и стал предметом обсуждений в классе.

От всего сердца желая излечить эту постыдную болезнь, я покупал и читал книги о лунатизме, пытался укрепить здоровье, прошел осмотр у множества врачей – в общем, прикладывал все усилия, однако ситуация не только не улучшалась, а лишь становилась все хуже и хуже.

Инциденты случались стабильно раз, а порой и два в месяц, и во время приступов лунатизма я уходил все дальше и дальше. Вдобавок то крал чужие вещи, то терял по дороге свои. Я даже не мог скрывать свое состояние от посторонних, ведь часто оставались материальные доказательства. Возможно, иногда случались и приступы, которые остались неизвестными для всех, включая меня, из-за отсутствия улик. Это ужасно пугало. А однажды я вышел из своей комнаты посреди ночи и бродил по кладбищу при местном храме. К несчастью, именно тогда по дороге, проходящей рядом с кладбищем, возвращался с посиделок сосед. Он увидел мой силуэт за кладбищенской оградой и начал распускать слухи о привидениях. Когда выяснилось, что это я, история стала весьма известной.

Я сделался предметом шуток. Конечно, с точки зрения постороннего ситуация выглядела забавно, однако до чего мне самому было тяжело и неприятно – едва ли кто‑либо мог понять. Я боялся каждый вечер, не случится ли снова приступ, не совершу ли я серьезный проступок, и постепенно меня стала приводить в ужас даже мысль о сне. Неважно, собирался я спать или нет, с наступлением ночи сама необходимость зайти в спальню начала казаться тяжким наказанием. Дошло до того, что лишь при виде постельных принадлежностей, даже чужих, мне становилось тяжело на душе. Знаю, глупо звучит… Время сна, для обычных людей самое спокойное и безопасное, для меня стало мучительным. Что за горькая судьба!

С тех пор, как это началось, у меня появился один главный страх. Хорошо, если все обойдется комичными случаями, служащими поводом для шуток, однако не обернется ли моя болезнь трагедией – вот что мучило меня. Как я уже говорил, я собирал всевозможные книги, связанные с лунатизмом, и читал их в огромном количестве, поэтому знал немало примеров, как в таком состоянии совершались преступления. И среди них были и страшные, кровавые деяния. Я, слабый по натуре, боялся этого так сильно, что мне становилось нехорошо при одном лишь взгляде на футон. В конце концов я понял, что так больше не может продолжаться, и, бросив учебу, решил вернуться на родину. Спустя около полугода после первого инцидента я написал длинное письмо и отправил его семье, желая посоветоваться с ними. И пока я ждал ответа, что вы думаете? Мое самое кошмарное опасение стало реальностью – случилась страшная, непоправимая трагедия, превратившая в хаос всю мою жизнь».

Сато слушал, затаив дыхание. А в его глазах, казалось, горело желание сказать что‑то. В онсэне, где в это время почти не было гостей – новогодняя суматоха давно улеглась, – царила тишина. Пение птичек тоже стихло. В мире, словно отрезанном от реальности, два калеки сидели друг напротив друга с волнением на лицах.