Неверный возлюбленный

Она шла на встречу со своим возлюбленным. И тот факт, что встреча должна была состояться на вокзале Кэннон-стрит, как она боялась, грозил сделать само свидание банальным и пошлым. Ей бы хотелось встретиться с ним в каком-нибудь зелёном, прохладном фруктовом саду, где в высокой траве качались нарциссы, а на влажном, ароматном мху у живой изгороди стояли на хрупких, но упругих розоватых стебельках примулы. Время года – непременно май. Она сама должна была быть как стихотворение – воплощённая лирика в белом платье и зелёном шарфе, идущая к нему по высокой траве под цветущими ветвями. В руках – охапка колокольчиков, которые она, защищаясь в девичьей стыдливости, поднесла бы к его лицу, когда он бросился бы её обнимать. Видите ли, она в точности знала, как описывают свидания на страницах признанных поэтов и в дешёвых еженедельниках. Она в полной мере, насколько позволяли круг её чтения и окружение, обладала литературным чутьём. В детстве она не могла долго плакать, потому что ей всегда хотелось посмотреть на себя плачущую в зеркало, и тогда слёзы, разумеется, тут же высыхали. Теперь, став молодой женщиной, она не могла долго быть счастливой, потому что ей хотелось наблюдать за счастьем своего сердца, и оно тогда улетучивалось, точь-в-точь как слёзы.

Он попросил её о встрече на Кэннон-стрит; ему нужно было кое-что ей сказать, а дома из-за её младших сестёр было трудно найти свободные полчаса. И, как ни странно, ей было почти не важно, что он собирался ей сказать. Она лишь мечтала о мае и фруктовом саде вместо января и грязного, пыльного зала ожидания, людей с простыми, озабоченными лицами и тусклой, унылой погоды. Обстановка казалась ей чрезвычайно важной. На ней было платье коричневого цвета, чёрный жакет и шляпка, украшенная своими руками. И всё же, когда он вошёл через тяжёлые вращающиеся двери, она показалась ему чарующе хорошенькой. Он вряд ли узнал бы её в зелёно-белом муслине посреди фруктового сада, ведь их любовь родилась и выросла в городе – точнее, в Хайбери-Нью-Парк. Он подошёл к ней; он опоздал на пять минут. Она уже начала волноваться, как всегда волнуется тот, кто ждёт, и была несказанно рада его видеть, но знала, что с опоздавшим кавалером следует вести себя дразняще холодно (потом можно будет милостиво смягчиться), а потому протянула ему вялую руку и не проронила ни слова.

– Давай выйдем, – сказал он. – Прогуляемся по Набережной или поедем куда-нибудь на метро?

На улице стоял леденящий холод, но Набережная была романтичнее вагона поезда. Он должен был настоять на поезде – наверное, он так и сделает. Поэтому она сказала:

– О, конечно же, на Набережную! – и почувствовала укол досады и разочарования, когда он согласился.

Они не разговаривали, пока не миновали узкие улочки, полицейский участок, горчичную фабрику и не вышли на широкий тротуар Квин-Виктория-стрит.

Он опоздал, но не предложил ни оправданий, ни объяснений. Она поступила как должно: с достоинством ждала их, а теперь запуталась в сетях молчания, которое не могла нарушить. Как просто всё было бы в саду! Она могла бы отломить цветущую ветку и… и как-нибудь обыграть это. Тогда ему пришлось бы что-то сказать. Но здесь… единственное, что пришло ей в голову, – это остановиться и посмотреть на витрину, пока он не спросит, что она там разглядывает. Но как же пошло и жалко это было бы в сравнении с цветущей ветвью! К тому же, в витринах магазинов, мимо которых они проходили, не было ничего, кроме дешёвой выпечки и моделей паровых машин.

Ну почему, чёрт возьми, он молчит? Раньше он никогда таким не был. Она украдкой взглянула на него, и ей впервые пришло в голову, что его «кое-что сказать» было не просто предлогом, чтобы остаться с ней наедине. Ему действительно нужно было что-то сказать – что-то, что изо всех сил пыталось вырваться наружу. Пронизывающий ветер забирался даже под высокий воротник её жакета. Руки и ноги ломило от холода. Как тепло было бы сейчас в саду!

– Я замёрзла, – внезапно произнесла она. – Давай пойдём выпьем чаю.

– Конечно, если хочешь, – неловко ответил он, но она видела, что он рад, что она нарушила это гнетущее молчание.

Сидя за мраморным столиком – заведение было почти пустым, – она украдкой наблюдала за его лицом в зеркале, и то, что она там увидела, заставило её содрогнуться. С ним случилось какое-то большое горе. А она дулась! Девушка в саду поняла бы всё с первого взгляда. Она бы мягко, нежно, с бесконечной деликатностью и тонким тактом благородной женщины выведала бы его тайну. Она разделила бы его скорбь и в этот тёмный час показала бы себя «наполовину женой, наполовину ангелом с небес». Что ж, ещё не поздно. Можно начать сейчас. Но как? Он заказал чай, а её вопрос так и остался без ответа. Но она должна была заговорить. Когда она всё же произнесла слова, они совсем не подошли бы устам девушки в саду – но ведь там был бы май, а здесь – январь. Она сказала:

– Какой ужасный холод!

– Да, не правда ли? – ответил он.

Тонкий такт благородной женщины, казалось, покинул её. Она подавила мимолётный порыв взять его за руку под мраморным столом и сказать: «Что случилось, милый? Расскажи мне всё. Я не могу видеть тебя таким несчастным», – и снова воцарилось молчание.

Официантка принесла две толстые чашки чая и окинула его с прохладным любопытством. Как только они снова остались одни, он опёрся локтями о стол и заговорил.

– Послушай, дорогая, мне нужно тебе кое-что сказать, и, видит Бог, я надеюсь, ты простишь меня, и поддержишь, и постараешься понять, что я люблю тебя так же сильно, и что бы ни случилось, я всегда буду тебя любить.

От этого вступления по её спине пробежал холодок ужаса. Что он натворил – убийство, ограбление банка, женился на другой?

У неё на языке вертелось обещание быть с ним, что бы он ни сделал, но если он женился на другой, это было бы неприлично, поэтому она лишь холодно произнесла: «Ну?»

– В общем… во вторник я был на танцах у Симпсонов – о, Этель, почему тебя там не было? – и там была девушка в розовом, и я танцевал с ней три или четыре раза – в профиль она немного похожа на тебя, – а потом, после ужина, в оранжерее, я… я нёс всякую чушь… но совсем немного, дорогая… а она всё смотрела на меня так… словно ждала, что я… что я… и тогда я её поцеловал. А вчера я получил от неё письмо, и, кажется, она ждёт… думает… и я решил, что должен тебе всё рассказать, дорогая. О, Этель, постарайся меня простить! Я ещё не ответил на её письмо.

– Ну? – повторила она.

– Это всё, – сказал он, несчастно помешивая чай.

Она глубоко вздохнула. Её пронзила дрожь невероятного облегчения. Так вот в чём дело! Что это было в сравнении с её страхами? Она чуть было не сказала: «Не бери в голову, милый. Это было ужасно с твоей стороны, и лучше бы ты этого не делал, но я знаю, что ты сожалеешь, и мне жаль, но я прощаю тебя, и мы забудем об этом, и ты больше никогда так не поступишь». Но она вовремя вспомнила, что порядочные девушки не должны относиться к таким вещам слишком легкомысленно. Какое мнение он составит о чистоте её помыслов, о невинности её души, если подобный случай не сможет глубоко её шокировать? Он и сам, очевидно, был терзаем жесточайшими угрызениями совести. Он рассказал ей об этом так, как рассказывают о преступлении. И как признание в преступлении она и должна была это воспринять. Откуда ей было знать, что он рассказал ей обо всём лишь из страха, что она так или иначе узнает об этом из-за неосторожности девушки в розовом или той, другой, в голубом, которая всё видела и улыбалась? Как могла она догадаться, что он настроил своё признание на ту тональность, которая, по его мнению, соответствовала бы оценке его проступка невинной девушкой? Вслед за дрожью облегчения пришёл острый, тошнотворный укол ревности и унижения. Они и вдохновили её.

– Неудивительно, что ты боялся мне рассказать, – начала она. – Ты меня не любишь, ты никогда меня не любил. Какой же я была дурой, что верила тебе.

– Ты же знаешь, что люблю, – сказал он. – Это было отвратительно с моей стороны, но я ничего не мог с собой поделать.

Эти последние слова ранили её больше, чем всё остальное.

– Ничего не мог поделать? Тогда как я могу тебе доверять? Даже если бы мы поженились, я никогда не была бы уверена, что ты не целуешься с какой-нибудь гадкой девицей. Нет, всё бесполезно, я никогда, никогда тебя не прощу. Всё кончено. А я так в тебя верила, так доверяла тебе… я считала тебя воплощением чести.

Он не мог сказать: «В общем-то, так оно и есть», хотя именно так и думал. Её слёзы, горячие и частые, падали из-под вуали на лицо, потому что, наговорив всё это, она и вправду очень сильно себя пожалела.

– Прости меня, дорогая, – сказал он.

Тут она оказалась на высоте.

– Никогда, – произнесла она, и её глаза сверкнули сквозь слёзы. – Ты обманул меня однажды – обманешь и снова! Нет, всё кончено. Ты разбил мне сердце и разрушил мою веру в человеческую природу. Надеюсь, я больше никогда тебя не увижу. Когда-нибудь ты поймёшь, что наделал, и пожалеешь!

– Думаешь, я не жалею сейчас?

Ей захотелось оказаться дома, а не в этой ужасной чайной, под любопытными взглядами официанток. Дома она могла бы по крайней мере уткнуться лицом в диванные подушки и отвергать все его мольбы, – а под конец, возможно, позволить ему взять свою холодную, безвольную руку и осыпать её неистовыми поцелуями.

Однако он придёт завтра, и тогда… А сейчас главным было – уйти с достоинством.

– Прощай, – сказала она. – Я иду домой. И это прощай навсегда. Нет… это лишь причинит нам обоим боль. Больше не о чем говорить, ты предал меня. Я не думала, что порядочный человек способен на такое. – Она натягивала перчатки. – Иди домой и упивайся своим поступком! И та бедная девушка… ты и ей разбил сердце. – Это был поистине мастерский ход, исполненный благородства.

Он резко встал.

– Ты это серьёзно? – спросил он, и его тон должен был её насторожить. – Ты действительно собираешься бросить меня из-за такой ерунды?

Гнев в его глазах испугал её, а несчастное выражение лица сжало ей сердце, но как она могла сказать: «Нет, конечно же, нет! Я просто говорю так, как, по-моему, должны говорить хорошие девушки»?

Поэтому она сказала:

– Да. Прощай!

Он резко встал.