Шарлотта Ридделл — "Открытая дверь"

Шарлотта Ридделл (1832–1906)

Одна из самых влиятельных писательниц викторианской эпохи, мастерски соединявшая в своих сюжетах финансовые интриги и леденящую кровь мистику. Она была совладелицей престижного литературного журнала и одной из первых женщин, сделавших жанр рассказа о привидениях коммерчески успешным, проложив путь многим последователям.

Некоторые люди не верят в привидения. Если уж на то пошло, некоторые вообще ни во что не верят.

Находятся и те, кто напускает на себя показной скептицизм даже в отношении той самой открытой двери в Ладлоу-Холле. Они заявляют, что она вовсе не стояла распахнутой настежь — мол, при желании её легко можно было закрыть; что всё это лишь игра воображения, а то и чей-то тщательно спланированный заговор; и что они вообще сомневаются, существует ли на земле такое место, как Ладлоу. А как только они окажутся в Медоушире, то непременно всё выяснят сами.

Именно так мои знакомые восприняли эту историю, которая до сих пор нигде не публиковалась. Как её воспримут незнакомцы — совершенно другой вопрос. Я собираюсь рассказать всё в точности так, как это произошло со мной, а читатели вольны поверить или поднять мой рассказ на смех — как им будет угодно. Мне не требуется вымаливать у всего света веру и понимание в довесок к истории о призраке. Будь это так, я бы давно отложил перо.

Возможно, прежде чем продолжить, мне следует признаться, что было время, когда и я сам не верил в привидения. Если бы много лет назад, встретив меня летним утром на Лондонском мосту, вы спросили, считаю ли я подобные явления вероятными или возможными, вы бы получили в ответ решительное «Нет».

Но такими темпами история об Открытой двери никогда не будет рассказана; поэтому, с вашего позволения, перейдем прямо к делу.

— Сэнди!— Чего тебе?— Хочешь заработать соверен?— Еще бы.

Диалог вышел довольно коротким, но в конторе господ Фримптона, Фрэмптона и Фрайера, аукционистов и агентов по недвижимости на Сент-Бенетс-Хилл в Сити, мы вообще не отличались многословностью.

(Меня зовут вовсе не Сэнди и даже не близко к этому, но другие клерки прозвали меня так из-за реального или мнимого сходства с неким уродливым шотландцем, которого они как-то видели в театре. Из этого можно сделать вывод, что я не был красавцем. Далеко не красавцем. Единственный страшила в семье, я прекрасно осознавал свою непривлекательность; и ни для кого не было секретом, что я очень недоволен своей участью. Мне не нравилась работа клерка в аукционной конторе, и мне не нравились мои наниматели.

Впрочем, все мы, полагаю, сотканы из противоречий, потому что для меня стало настоящим потрясением узнать, что они тоже питают ко мне самую искреннюю антипатию.)

— Так вот, — продолжил Партон, мой коллега, который был старше меня на много лет и обожал надо мной подтрунивать, — я могу подсказать тебе, как его заполучить.— И как же? — довольно угрюмо спросил я, чувствуя, что он просто, как он сам это называл, «забавляется».— Помнишь то поместье, которое мы сдали Кэррисону, торговцу чаем?Кэррисон был крупным коммерсантом, торговавшим с Китаем, владельцем целых флотилий и верениц складов; но я не стал поправлять Партона и просто кивнул.— Он взял его в долгосрочную аренду, но жить там не может. Наш патрон сказал сегодня утром, что не пожалеет пары соверенов и оплатит дорожные расходы любому, кто сможет выяснить, в чем там, черт возьми, дело.— А где это поместье? — спросил я, не поворачивая головы; чтобы удобнее было слушать, я поставил локти на стол и подпер лицо руками.— Далеко в Медоушире, в самом сердце пастбищных земель.— И что же там стряслось? — продолжал допытываться я.— Дверь, которая не закрывается.— Что?— Дверь, которая всё время стоит открытой, если тебе так больше нравится, — пояснил Партон.— Ты шутишь.— Если я и шучу, то Кэррисон — нет, да и Фрайер тоже. Кэррисон примчался сюда в диком бешенстве, и Фрайер тоже вышел из себя, хотя внешне и старался сохранить лицо. Судя по всему, они вели активную переписку, и в итоге Кэррисон отправился советоваться со своим адвокатом. Впрочем, не думаю, что из этой затеи выйдет толк.— Но скажи мне, — взмолился я, — почему дверь не закрывается?— Говорят, в доме водятся привидения.— Какая чушь! — воскликнул я.— Тогда ты как раз тот, кто должен с ними разобраться. Я подумал об этом еще тогда, когда старина Фрайер только завел разговор.— Если дверь не закрывается, — заметил я, продолжая размышлять вслух, — почему бы не оставить её в покое? Пусть себе стоит открытой.— Не имею ни малейшего понятия. Знаю только, что на кону два соверена, и я дарю тебе эту информацию совершенно бесплатно.

Сказав это, Партон снял шляпу и вышел — то ли по своим делам, то ли по поручению хозяев.

Об одном могу сказать с уверенностью: в нашей конторе никто никогда не относился к работе серьезно. Полагаю, сейчас так обстоят дела в большинстве контор, но у нас это было возведено в абсолют. Мы постоянно подшучивали друг над другом, устраивали розыгрыши, рассказывали дурацкие истории, отлынивали от работы, поминутно смотрели на часы, считали недели до очередного банковского выходного и часы — до субботы.

И при всём этом мы искренне и горячо желали прибавки к жалованью и были единодушны во мнении, что нигде больше не платят таких грошей. Я получал двадцать фунтов в год, что, как я понимал, не покрывало и половины моих расходов на еду дома. Мать и сестры не давали мне об этом забыть, и когда мне требовалась новая одежда, я всегда ненавидел говорить об этом своему бедному, измученному заботами отцу.

Когда-то, я полагаю, мы жили лучше, хотя сам я этого времени не помню. Моему отцу принадлежало небольшое имение в деревне, но из-за краха какого-то банка — я так и не понял, какого именно — его пришлось заложить. Затем проценты перестали выплачиваться, право выкупа было утрачено, и у нас не осталось ничего, кроме отцовской пенсии майора и примерно сотни фунтов в год, которые приносила в общий котел моя мать.

Думаю, мы могли бы сносно жить на эти деньги, если бы не старались так мучительно поддерживать видимость благополучия. Мы вечно пытались прыгнуть выше головы, из-за чего копились долги, а кредиторы держали нас в ежовых рукавицах.

Еще до окончательного краха одна из моих сестер вышла замуж за младшего сына из знатной семьи, и даже если бы они с мужем были склонны жить скромно и разумно, она всё равно заставляла бы сестер держать марку. Мой единственный брат, к тому же, был офицером, и, конечно, семья считала необходимым доказать всем, что мы не ударили в грязь лицом.

Думаю, всё это было тяжким испытанием для моего отца, которому приходилось принимать на себя основной удар от назойливых кредиторов, постоянной нервотрепки и вечной нехватки денег. Я бы, наверное, сошел с ума, если бы не нашел счастливое убежище у своей тетушки, когда дома всё шло наперекосяк. Она была сестрой отца и вышла замуж настолько «ужасающе ниже своего положения», что моя мать вообще отказывалась признавать это родство.

По этим и другим причинам небрежные слова Партона о двух соверенах запали мне в душу.

Мне отчаянно нужны были деньги — признаюсь, у меня в жизни не было и лишнего шестипенсовика, — и я подумал, что если смогу заработать два соверена, то куплю себе пару необходимых мелочей, а отцу подарю новый зонтик. Фантазия — коварная кокетка, и заигрывать с ней опасно, в чем я вскоре убедился.

Она увлекала меня всё дальше и дальше. Сначала я думал о двух соверенах; затем вспомнил сумму аренды, которую мистер Кэррисон согласился платить за Ладлоу-Холл; затем решил, что он с радостью отдаст куда больше двух соверенов, если ему помогут выдворить призрака. Я размечтался о том, что смогу получить десять фунтов... а то и двадцать. Я обдумывал это весь день, видел во сне всю ночь, а когда одевался на следующее утро, твердо решил поговорить об этом с мистером Фрайером.

Так я и сделал. Я сказал ему, что Партон упомянул об этом деле, и что, если мистер Фрайер не возражает, я хотел бы попытаться разгадать тайну. Я сказал, что привык к уединенным домам и ничуть не испугаюсь; что в привидения я не верю, а грабителей не боюсь.

— Я не против, чтобы вы попробовали, — сказал он наконец. — Разумеется, вы понимаете условие: нет результата — нет оплаты. Поживите в доме неделю; если по истечении этого времени вы сможете держать дверь закрытой, запертой на ключ, задвинутой на засов или заколоченной гвоздями, дайте мне телеграмму, и я приеду; если нет — возвращайтесь. Если хотите взять с собой компаньона, возражений не имею.

Я поблагодарил его, но сказал, что предпочел бы обойтись без компаньона.

— Есть только одно обстоятельство, сэр, о котором я хотел бы попросить, — осмелился я сказать.— И какое же? — перебил он.— Немного больше денег. Если я изгоню призрака или найду ему объяснение, думаю, я заслуживаю больше двух соверенов.— И сколько же вы хотите получить? — спросил он.

Его тон совершенно усыпил мою бдительность — он был таким вежливым и примирительным, и я смело ответил:— Что ж, если мистер Кэррисон всё равно не может жить в этом доме, возможно, он не откажется дать мне банкноту в десять фунтов.

Мистер Фрайер повернулся и открыл одну из книг, лежавших на его столе. Он даже не взглянул в нее и ничего не искал — я это ясно видел.— Сколько вы у нас работаете, Эдлид? — спросил он.— Завтра будет одиннадцать месяцев, — ответил я.— И наш договор предусматривал, кажется, ежеквартальные выплаты и уведомление об увольнении за месяц с любой стороны?— Да, сэр. — Я услышал, как дрогнул мой голос, хотя и не мог бы сказать, что именно меня напугало.— В таком случае, извольте получить свое уведомление сейчас. Зайдите ко мне перед уходом сегодня вечером, я выплачу вам жалованье за три месяца, и мы будем в расчете.— Кажется, я не совсем понимаю... — начал было я, но он перебил:— Зато я понимаю, и этого достаточно. С меня хватит ваших выходок, вашего равнодушия и вашей наглости в этой конторе. У меня еще не было клерка, который вызывал бы во мне такую неприязнь, как вы. Приходить и диктовать условия, подумать только! Нет, вы не поедете в Ладлоу. Многие бедняги... — (он сказал «бедолаги») — ...были бы рады заработать полгинеи, не говоря уже о двух соверенах; и, возможно, вы сами скоро окажетесь в их числе.— Вы хотите сказать, что больше не оставите меня здесь, сэр? — спросил я в отчаянии. — Я вовсе не собирался вас оскорблять. Я...— Избавьте меня от дальнейших оправданий, — прервал он, — я не намерен с вами пререкаться. С тех пор как вы здесь появились, вы ни разу не осознали своего положения и, похоже, не способны его осознать. Когда я по глупости взял вас, я сделал это из уважения к вашим связям, но ваши связи не принесли мне никакой пользы. Я не получил ни пенни ни от кого из ваших друзей — если они у вас вообще есть. Из вас не выйдет толку ни в делах, ни в чем-либо еще, и чем скорее вы отправитесь в Австралию... — (тут он сделал особое ударение) — ...и уберетесь из этого помещения, тем больше я буду рад.

Я ничего не ответил — просто не мог. К этому моменту он довел себя до белого каления и явно намеревался выставить меня вон сию же минуту. Он отсчитал пять фунтов из своей кассы, выписал квитанцию, пододвинул ее и деньги через стол и велел мне расписаться и немедленно убираться.

Моя рука дрожала так сильно, что я едва мог держать перо, но мне хватило присутствия духа вернуть один фунт десять шиллингов золотом и три шиллинга четыре пенса, которые по счастливой случайности завалялись в кармане моего жилета.— Я не могу брать деньги за работу, которую не выполнил, — сказал я настолько спокойно, насколько позволяли обида и гнев. — Хорошего дня.И я вышел из его кабинета к остальным клеркам.

Я забрал из своего стола те немногие вещи, что мне принадлежали, привел в порядок документы, затем, заперев ящик, попросил Партона передать ключ мистеру Фрайеру.— Что стряслось? — спросил он. — Ты уходишь?Я ответил:— Да, ухожу.— Получил расчет?— Именно так.— Ну и дела! — воскликнул мистер Партон.

Я не стал дожидаться дальнейших комментариев, а попрощавшись с коллегами, стряхнул прах агентства недвижимости Фримптона со своих ног.

Мне не хотелось идти домой и сообщать об увольнении, поэтому я бесцельно бродил по улицам и в конце концов оказался на Риджент-стрит. Там я встретил своего отца, который выглядел еще более озабоченным, чем обычно.— Как думаешь, Фил, — сказал он (мое полное имя Теофилус), — ты мог бы попросить у своих нанимателей два или три фунта?Сохраняя благоразумное молчание о том, что произошло, я ответил:— Думаю, без сомнения.— Буду тебе очень признателен, мой мальчик, — продолжил он, — нам они сейчас позарез нужны.

Я не стал спрашивать, в чем именно заключалась наша очередная беда. Какой в этом смысл? Всегда находилось что-то: газ, вода, налоги для бедных, счет от мясника, булочника или сапожника.

Впрочем, это не имело большого значения, мы давно привыкли к такой жизни. Но я подумал: «Если я когда-нибудь женюсь, мы будем жить по средствам». И тут же перед моим мысленным взором возник образ Пэтти, моей кузины — самой жизнерадостной, самой красивой, самой полезной и благоразумной девушки, которая когда-либо приносила солнечный свет в дом бедняка.

Мы с отцом к тому времени уже разошлись, и я продолжал бесцельно брести, когда вдруг мне в голову пришла идея. Мистер Фрайер обошелся со мной несправедливо и жестоко. Что ж, я побью его его же оружием. Я отправлюсь прямиком к главному лицу и попытаюсь договориться с мистером Кэррисоном напрямую.

Сказано — сделано. Я окликнул проезжавший мимо омнибус и вскоре уже был в самом сердце Сити. Как и ко всякому важному человеку, пробиться к мистеру Кэррисону оказалось непросто — настолько непросто, что клерк, к которому я обратился с просьбой об аудиенции, прямо заявил, что я не смогу его увидеть. Он милостиво добавил, что я могу передать через него сообщение, и оно, несомненно, будет рассмотрено. Я ответил, что не буду ничего передавать, и тогда он спросил, что же я намерен делать. Мой ответ был прост: я намерен ждать, пока не увижу его лично. Мне заявили, что они не потерпят, чтобы посторонние слонялись по конторе.

Я сказал, что могу постоять и на улице. «В конце концов, Кэррисон не владеет тротуаром», — заметил я.Клерк посоветовал мне не играть с огнем, иначе меня могут забрать в полицию.Я ответил, что готов рискнуть.

После этого мы еще долго препирались, и в разгар жаркого спора, к которому любезно присоединились еще несколько «молодых джентльменов» Кэррисона, нас внезапно заставил замолчать серьезного вида мужчина, властно спросивший:— Что здесь за шум?

Прежде чем кто-либо успел ответить, я подал голос:— Я хочу видеть мистера Кэррисона, а они меня не пускают.— А что вам нужно от мистера Кэррисона?— Это я скажу только ему самому.— Очень хорошо, говорите. Я и есть мистер Кэррисон.

На мгновение я смутился и едва не устыдился своей настойчивости, но в следующую секунду мне на выручку пришла та самая «природная дерзость», о которой упоминал мистер Фрайер. Я сделал шаг вперед и, сняв шляпу, произнес:— Я хотел поговорить с вами о Ладлоу-Холле, сэр, если позволите.

В мгновение ока выражение его лица изменилось: бесстрастность уступила место раздражению, гневная складка меж бровей исказила черты.— Ладлоу-Холл! — повторил он. — Вам есть что сообщить о Ладлоу-Холле?— Именно это я и хотел вам сказать, сэр, — ответил я, и по конторе словно пронеслась мертвая тишина.

Это молчание, видимо, привлекло его внимание, потому что он сурово посмотрел на клерков, которые замерли, не смея шелохнуться.— Пройдите сюда, — отрывисто бросил он, и в следующую минуту я оказался в его личном кабинете.— Ну, в чем дело? — спросил он, бросаясь в кресло и обращаясь ко мне; я стоял со шляпой в руке у большого стола посреди комнаты.

Я начал с самого начала — надо отдать ему должное, слушателем он был терпеливым — и выложил всю историю без утайки. Я ничего не скрыл и ничего не приукрасил. Перед ним стоял уволенный клерк, и в качестве уволенного клерка я изложил то, что должен был сказать. Он дослушал меня до конца, а затем погрузился в раздумья.