Пролог, последние часы свободы

Лондон, Букингемский дворец, 16 апреля 2009 года.

Чтобы восстановить события того дня, мне не нужно залезать в дневники или напрягать память. Я помню всё точно, до мельчайших деталей. Как падали тени от зацветающих яблонь, как тянулись лёгкие бесформенные облачка по прозрачному небу, как заходился смехом мой жених. Я помню это так хорошо, потому что именно тогда моя жизнь перевернулась.

Мне ещё не исполнилось девятнадцати. Государственные дела меня тогда мало интересовали. Может, даже слишком мало для великой княжны дома Романовых, младшей дочери Его царского Величества государя Константина II. Но, откровенно говоря, меня очень утомлял наш пышный церемониал, все эти приёмы, встречи и выступления. Двадцать первый век на дворе, а тут седая древность.

Именно поэтому я обожала бывать в Лондоне. Виндзоры оказывали мне радушный приём, а Букингемский дворец казался куда либеральнее Зимнего.

В тот день я самым неформальный образом валялась на шерстяном покрывале в Сент-Джеймском парке. Кроссовки скинула, штаны подкатала чуть ли не до колена. Подушкой мне служил впалый живот жениха и друга детства принца Уильяма Джона Виндзора, герцога Кентского.

Я лениво листала новостную ленту, а Уилл рассуждал о кинематографе, дирижируя куриной косточкой.

– Как думаешь, – спросила я, не отводя глаз от экрана, – они договорятся обо всём до осени?

– Так хочешь успеть в этом году?

– Ну, для герцогини Кентской они, может, сделают исключение. Подам документы в октябре…

Ещё со средней школы я вынашивала мечту поступить в Кембридж, на исторический факультет. Но великую княжну никто бы не отпустил учиться в Британию. А вот герцогиню Кентскую без вопросов. Всё, что отделяло меня от заветных величественных аудиторий, загадочных библиотек и важных древних римлян – это свадьба.

– Давай прикидывать…

Уилл завозился, выбрался из-под меня, и мы уселись друг напротив друга. Я подтянула к себе вазу с последней гроздью белого кишмиша и показала кулак. нет уж, не отдам. Яблоком я бы поделилась, но виноградом? Никогда.

– Жадина, а не невеста! – рассмеялся он и вернулся к теме: – Сам уже думал. По идее, им надо разделаться с нами как можно скорее. Единственное, что может помещать, это свадьба Павлушки…

«Павлушка» у Уильяма всегда выходил неподражаемо, с длинной чисто английской свистящей «ш» в середине и неуловимо-странным ударением.

– Но сватать его – дело безнадёжное, – продолжил Уилл, – поэтому могут начать и с нас. Если в конце мая сделают объявление, месяца три туда-сюда, никак не выйдет раньше ноября. А скорее даже декабрь. Это уже, считай, конец первого семестра. Надо оно тебе?

Я вздохнула, а он снова не усидел на месте, вытянулся рядом, прижался потесней. Горячий, как печка, и костлявый, как волжский карп, родной, близкий и понятный. Нескладный, нелепый, с веснушкам на белой чувствительной коже. У него был Маунтбаттеновский чёткий профиль и каштановые виндзорские кудри, недавно он повадился вместо пристойных сюртуков носить нелепейшего вида шерстяные бадлоны с высокой горловиной, из-за чего выглядел совершенным мальчишкой.

Забавная из нас выходила пара: наглядное соединение двух великих династий. Он эталонный Виндзор, я – почти безупречная Романова, с этим классическим овалом лица, тёмными тяжёлыми волосами и карими глазами. Только от мамы-немки мне достался длинный нос и твёрдый, слишком тяжёлый подбородок.

Я совсем не хотела за Уилла замуж, но понимала: будет легко, просто и безопасно. Этот брак подарит мне долгожданную свободу.

– Я тут подумал… – заметил Уилл, – мы же не в семнадцатом веке, так? Вряд ли они организуют отряд наблюдателей за, так сказать, консумацией брака. А раз отряда не будет, открывается море возможностей. Во-первых…

– Боже упаси меня от твоих возможностей!

– Зря ты сразу! Хотя бы послушай!

– Не желаю!

– Да я дельные вещи предлагаю!

В этом направлении никаких дельных вещей я от него слышать не желала. Фу, даже представлять противно! Я демонстративно закрыла уши ладонями и зажмурилась. Уилл принялся тыкать меня длинными пальцами в бока. Я завизжала – может, щекотки и не боюсь, но Уилл-то знал, как тыкать. Завозилась, пытаясь выбраться. Но где там! Вырос здоровенный – не отбиться! Перевернул меня на спину, уселся сверху, схватил за запястья и воскликнул:

– Теперь ты меня будешь слушать!

Я честно попыталась освободиться, не преуспела и обессиленно уронила голову. Надо мной нависало огромное светло-голубое чистое лондонское небо, и его только слегка заслонял встрёпанный Уильям с травинками в волосах, раскрасневшийся, смеющийся.

– На тебе жук, – сообщила я, слегка отдышавшись, и насладилась чистой победой.

Уилл подпрыгнул и принялся отплясывать не иначе как боевой танец индейцев, пытаясь стряхнуть несуществующего жука. Я сжалилась:

– Улетел, кажется.

– Уф…

Жуков он боялся с детства. Возможно, с той поры, как мы с принцессой Маргарет подсыпали ему бронзовок в кровать – но это неточно. Справедливости ради он сам напросился, напугав впечатлительную Маргарет ужом.

Пока Уильям приводит себя в порядок, я собрала оставшиеся виноградинки и скормила ему в качестве компенсации.

– А ведь так и будет, да? – вдруг мечтательно спросил он. – Как сейчас? Как мы мечтали в детстве…

– Мы мечтали есть сладкое на завтрак и читать до утра.

– А кто запретит?

– Здравый смысл?

– Игнорируй его. Так и будет, как мы хотим. Ты в Кембридже, у меня последние три месяца Сандхёрста, а дальше – всё. Нам выделят дом…

– Там будет библиотека, – подключилась я к фантазии, – огромная. И совсем мало прислуги, ладно?

– Ладно. Нас будут время от времени гонять по делам в Австралию или на острова, ты же понимаешь?

– Подумаешь! Ни разу не была в Австралии. Съездим, посмотрим на кенгуру. Что ещё? Давай, чего бы ты хотел?

– Мотоцикл куплю. И научусь водить. Отец не разрешает, говорит – опасно. А тут будет можно.

– Займусь сёрфингом!

– Прыгну с парашютом!

– Влюблюсь!

Уилл ошарашенно переспорсил:

– В кого?

– В кого-нибудь. Он будет старше меня…

– Почему?

– Потому что я в ровесников уже влюблялась, мне не понравилось. Петька Вяземский мне жабу на подушку подсадил – вот и вся любовь. Да, он будет старше. Обязательно брюнет, не люблю блондинов. Не очень высокий, чтобы не приходилось тянуться постоянно. Зато очень умный. Я влюблюсь и буду доставать тебя сомнениями, вопросами и подробностями.

– Можно хотя бы без подробностей?! – взмолился друг, и мы оба рассмеялись, причём так громко, что нарушили сразу два Протокола.

Едва отдышались, как Уилл заявил:

– А я тоже влюблюсь… в тебя!

– Не вздумай!

– Нет, я серьёзно. Буду вздыхать, страдать и… – говорить ему стало труднее, потому что душил новый приступ смеха, – петь серенады.

Любой, кто имел несчастье слышать пение Уильяма, пришёл бы в ужас. Я не исключение. А он добавил, с трудом выдыхая:

– Нет, не получится. Извини. Как вспомню тебя в куче конского навоза посреди манежа…

Я его чуть не придушила! Навалилась сверху, потянулась к горлу, но он с хохотом перехватил мои руки. Когда силы на борьбу закончились, я положила голову на острое плечо Уилла, зажмурилась и призналась совсем тихо:

– Не хочу в Петербург.

– Да ладно, – легкомысленно фыркнул друг, – хороший город. Мне нравится.

– Это потому что ты там гость. Вернусь – опять эти церковные службы напоказ, приёмы, платья бесконечные. Поженимся – и… – я осеклась. – Только вот папа… Знаешь, давай на следующий год Кембридж? Поженимся – и побудем ещё в Петербурге, вдвоём?

– Конечно, – пробормотал Уилл и сочувственно сжал моё плечо.

О том, что государь Константин II прошёл курс химиотерапии, общественности объявили всего три месяца назад, хотя мы про папину болезнь узнали, конечно, значительно раньше. Как и про то, что прогнозы… неутешительные.

Меня пробила дрожь, как и всякий раз, стоило об этом задуматься. Захотелось немедленно вернуться. Пусть службы, пусть платья, пусть двор Зимнего, от которого с души воротит, зато папа там.

– Ты знаешь, – произнёс Уилл заботливо, – это такая болезнь непредсказуемая. Говорят, что дело плохо, а завтра он проснётся – и всё, пошёл на поправку. Такое бывает. Вон, дядя Джордж тоже болел, облысел совсем на химии, похудел, а потом вылечился, и ничего… Извини.

Какое-то время мы пролежали молча, а потом начали толкаться и пихаться. Мрачные темы и разговоры остались в прошлом, и поляну снова огласил хохот младших детей двух самых известных монархических династий Европы.

– Хватит! – простонал Уилл, держась за живот, вдруг встрепенулся, поднял голову и спросил: – Это что там?

Опасаясь ловушки, я обернулась осторожно, но нападения не последовало. А стоящий далеко на краю поляны телохранитель посторонился, пропуская к нам человека, не узнать которого было невозможно.

Арина Витальевна Волконская возглавляла русскую делегацию в Лондоне и, официально, вела переговоры об объёмах поставок газа. А неофициально – приглядывала за тем, чтобы я развеялась и отдохнула, но не натворила бед. Она была не просто сильным дипломатом – страшным. Обличье водонапорной башни и манеры фабриканта, торгующегося, как в последний раз. Кого не могла подкупить или уговорить – давила, а умные сами расступались на её пути.

Она двигалась в нашу сторону, чеканя шаг как на марше. Игры и возня оказались забыты. Я тут же подскочила с места, расправила свободную рубашку в цветочек и остро пожалела, что не успеваю обуться и опустить штанины. Перед Волконской хотелось выглядеть пристойно.

Сама она носила удлиннённый сюртук почти мужского покроя, тёмно-зелёный, с двумя рядами серебряных пуговиц, и строгую юбку до середины икры. На ногах – тупоносые ботинки вместо туфель. Волосы совсем короткие, тёмные, с заметной незакрашенной сединой.

Остановившись, Арина Витальевна поклонилась: согнулась буквой «г» с высоты своего громадного роста. Книксенов она не признавала.

– Добрый день, Арина Витальевна, – произнесла я, невольно стараясь ещё ровнее выпрямить спину.

– Добрый день, Ваши Высочества, – ответила она таким тоном, что сразу стало ясно – никакой он не добрый. – Сэр, могу я поговорить с Её Высочеством наедине?

Уилл, конечно, понимал, что никакого разрешения у него не спрашивают, напротив, дают указания. Так что немедленно сообщил, что у него как раз есть дело во-он в той беседке. Неотложное.

Внезапно в облике Волконской что-то изменилось. Не скажу, что каменно-твёрдое рубленое лицо сделалось сочувствующим или ласковым, но я отчетливо увидела её попытку быть мягче. В груди остро, болезненно кольнуло.

«Папа!» – подумала я с отчаянием. «Папа-папа-папа!»

А ведь были уверены, что ещё есть время! Строили планы.

– Только что звонил ваш отец, – произнесла Волконская, вдребезги разбивая страшные предположения. – Боюсь, я принесла вам дурную весть, Ольга Константиновна. Дело в вашем брате. С прискорбием должна сообщить вам о кончине Его царского Высочества цесаревича Павла Константиновича. Он погиб в автомобильной аварии два часа назад.

Я не сразу осознала услышанное. Покивала, даже, кажется, что-то ответила или спросила – не знаю. Но меня словно заморозило. Я вдохнула – и не смогла выдохнуть, лёгкие сжались, в горле перемкнуло. А потом я почувствовала прикосновение широкой сильной ладони к плечу и увидела искреннее сочувствие в глазах железной Волконской.