Глава 1

США, путь от Бостона до городка Эвергрин.

Сентябрь 2025 г.

У любой взрослой жизни есть точка отсчета.

У моей — сто сорок миль асфальта, пыли, придорожных забегаловок и нескольких стаканов кофе, который по идее должен бодрить, а по факту вежливо подталкивает к экзистенциальному кризису.

Бостон со своими идеальными газонами, благотворительными ужинами и вечным маминым: «Аврора, это неприлично» остался позади уже час назад.

Теперь со мной только гул мотора, полосы шоссе и ветер в окно, пропитанный свободой и бензином.

Странный набор, но действует надежнее, чем мамины антидепрессанты.

Я выставляю ладонь в окно, врезаюсь ею в поток воздуха и ухмыляюсь, вспоминая, как месяц назад мои джинсы называли «позором фамилии», а желание рисовать обнаженную натуру — «блажью дурного вкуса».

Еще бы: в нашем доме обнаженной разрешали быть только рождественской курице, и то после официального одобрения мамы.

Ее видение моего будущего выглядит примерно так: закрытая школа искусств, факультет изящной живописи, правильный мольберт, белый фартук и чистые руки.

Мое видение включает другой комплект: обычный колледж подальше от Бостона, настоящую мастерскую, краску под ногтями и полное отсутствие фразы «Аврора, сядь прямо, ты же девушка!».

Конечно, я выбрала свое: нашла колледж в богом забытом месте, собрала вещи и сбежала.

Эвергрин встречает меня спокойствием, кленами и старыми кирпичными домиками, где белки переходят дорогу с видом постоянных жильцов, а не случайной фауны.

Я притормаживаю, опускаю стекло и вдыхаю воздух полной грудью. В легкие входит свобода провинциального разлива, с затхлостью, зато без маминого контроля.

Мое новое логово — крошечная студия над букинистическим магазином «Переплет», адрес, которого звучит анекдотично.

Я паркуюсь у дома из красного кирпича и пару секунд изучаю вывеску: старое дерево, выкрашенное под благородный возраст, золотые буквы, а у входа — горшки с петуниями.

Внутри меня все щелкает замками чемоданов и хлопает воображаемыми дверями, настаивая: «Я остаюсь».

Тянусь к ручке, но кто-то опережает меня; щелчок, и из проема выглядывает женщина из открытки шестидесятых, с седым пучком на макушке, в цветастом платье и фартуке.

— Новенькая? — прищуривается она. — Я Дорис, хозяйка «Переплета».

— Аврора Смит.

— О, значит, вы и есть та художница из Бостона? Вас же предупреждали, что владелец квартиры часто исчезает вместе с совестью? Приходится присматривать за всей секцией 3В. Можно просто Дорис. А вас как зовут на самом деле?

— Рори, — киваю. — «Аврору» оставим маме.

— Тогда Рори, — одобрительно заключает она и проводит по мне внимательным взглядом — от взъерошенных волос до кед, задержавшись на драных джинсах и пятне на плече.

На долю секунды она приподнимает брови, а потом, довольная тем, что увидела, передает мне тяжелый ключ с брелоком в виде крошечного ангелочка.

Студия маленькая, зато очень светлая.

Эркерное окно выходит на кленовую аллею, стены выкрашены в теплый сливочный оттенок, а пол реагирует на каждый шаг длинным протяжным скрипом. Внутри стоит узкая кровать с новым матрасом, шаткий столик, диван с такой же длинной биографией, что и здание, а еще — старая плита, которая совсем не вписывается в мое представление о современной кухне.

— Великолепно, — бурчу я. — Идеальная лаборатория по выживанию без кулинарных навыков.

Я достаю телефон и набираю Крис — моему персональному эху здравого смысла, которое срабатывает только через раз.

— Ты с ума сошла, — вместо приветствия выдает она, едва увидев фон видео. — Это что, жилой отсек под лестницей?

— Так выглядит «самостоятельная жизнь», — я поворачиваю телефон, давая обзор студии. — Лофт-формат, атмосферно и честно.

— Атмосферно будет, когда проводка решит устать, — фыркает Крис. — У тебя даже холодильника нормального нет.

— Есть, — обижаюсь я. — Маленький герой труда.

Три шага — и дверца распахивается. Холодильник сияет идеальной пустотой, демонстрируя концепцию нулевого потребления.

Крис закатывает глаза так старательно, что энергия этого жеста проходит через экран.

— О да, — тянет она. — Изобилие бьет ключом.

— Мы называем это «операция Освобождение», помнишь?

— Тогда начни с еды, а не с Климта[1].

Климта я все равно повешу первым.

«Поцелуй»[2] занимает центральную часть стены, и комната сразу перестает выглядеть случайным жильем, превращаясь в место, где у людей есть вкус и план.

К десяти вечера коробки сдаются на милость победителя: одежда переезжает в старый скрипучий шкаф, кисти и краски занимают подоконник, а мольберт становится у окна и принимает позу законного владельца территории.

Я включаю привезенную из Бостона гирлянду, и студия мгновенно оживает.

Внутри постепенно стихает гул голосов матери и подруги, которые отчаянно вопят, чтобы я вернулась в Бостон. Комнату заполняют мое ровное дыхание, шум машин снизу и тихая мысль: «Отныне все будет по-другому».

— А теперь — в душ. Новая жизнь требует чистой головы. И по факту, и по метафорам.

[1] Австрийский художник, график, декоратор и один из самых ярких представителей венского модерна

[2] Картина австрийского художника Густава Климта, созданная в 1907–1908 годах. Считается ключевым произведением «золотого периода» в творчестве мастера.