Глава 1. Приглашение в Дом Анакса

Паром лениво ткнулся в пристань Хиоса, и на раскалённый солнцем пирс шагнул человек, казавшийся здесь чужеродным. В свои тридцать два года доктор Алексиос Ксенос уже носил звание профессора Афинского университета, и в его облике была та уверенность, что даётся либо большими деньгами, либо блестящим умом. Тёмные вьющиеся волосы были растрепаны морским ветром, а в проницательных серых глазах, привыкших к пыли веков и мёртвым языкам, сквозило лёгкое нетерпение.

Он был здесь по личному приглашению Антониса Анакса – титана, легенды и, как говорили злые языки, тирана от археологии. Приглашение, от которого нельзя было отказаться. Анакс, раскопавший на своём участке руины храма, посвящённого Немезиде, обнаружил глиняные таблички с уникальными надписями. Расшифровать их он поручил именно Ксеносу – молодому гению археолингвистики, чья теория о «символическом эхе» в древних культурах наделала в академическом мире немало шума.

Такси петляло по узкой горной дороге, и за каждым поворотом открывался захватывающий вид на Эгейское море. Наконец, впереди показалась сама вилла. Дом Анакса. Он не стоял на земле – он царил над ней. Построенный на вершине утёса, окружённый кипарисами, похожими на молчаливых стражей, он взирал на остров с высокомерием своего владельца. А чуть поодаль, в закатных лучах, темнели руины – скелет древнего храма, где когда-то вершила свой суд богиня возмездия.

У ворот его уже ждали. Слуга провёл Алексиоса через прохладный холл, больше похожий на музейный зал. В нишах, под стеклом, замерли артефакты: вазы, статуэтки, потускневшее от времени золото. Это был не дом, а святилище одного человека, посвящённое ему самому.

Гости уже собрались на широкой террасе с видом на море. Атмосфера была натянутой, как струна лиры. Юбилей казался лишь поводом для собрания людей, связанных друг с другом долгами, обидами и застарелой ненавистью.

В центре, в плетёном кресле, словно царь на троне, восседал сам Антонис Анакс. Седовласый лев, чей взгляд всё ещё обладал силой пригвоздить к месту. Он смерил Алексиоса оценивающим взглядом.

– А, вундеркинд. Профессор Ксенос. В своих статьях вы кажетесь старше, – пророкотал он вместо приветствия. Его рукопожатие было крепким, властным.

– А ваша коллекция, господин Анакс, ещё более впечатляет, чем легенды о ней, – вежливо, но с лёгким вызовом ответил Алексиос.

Его взгляд скользнул по остальным. Дочь Анакса, Феодора, с застывшей улыбкой на красивом лице и муж, стоящий за её плечом, как тень. Племянник Николаос, искусствовед с бегающими глазками и слишком вкрадчивой улыбкой. Он тут же подошёл к Алексиосу, начав рассыпаться в комплиментах его последней работе.

Чуть поодаль, в одиночестве, стояла Марина – бывшая ученица Анакса, а теперь его главный конкурент. Она наградила Алексиоса холодным кивком, в котором читалось и профессиональное уважение, и ревность. Тут же был и спонсор раскопок, немецкий барон Хартман, чьё лицо было непроницаемо, и местный священник Пантелеимон, выглядевший островком благочестия в этом змеином гнезде.

Но больше всего Алексиоса заинтересовала молодая женщина в простом чёрном платье, державшаяся особняком. В её глазах застыла такая скорбь, что казалось, она пришла не на праздник, а на похороны.

Разговор не клеился. Звяканье бокалов звучало слишком громко в паузах, наполненных недосказанностью. Алексиос чувствовал себя антропологом, изучающим ритуалы неизвестного племени, собравшегося перед жертвоприношением. Каждый из присутствующих играл свою роль, но сценарий этой драмы был написан задолго до их прибытия.

Анакс поднял свой бокал.

– Друзья, враги… – он обвёл всех тяжёлым взглядом, и на слове «враги» на мгновение задержался на Марине. – Я собрал вас здесь, чтобы отпраздновать не мои шестьдесят лет, а триумф всей моей жизни. Скоро мир узнает, какое сокровище хранит эта земля. Какую силу.

Солнце коснулось горизонта, окрасив небо в тревожные, кроваво-фиолетовые тона. Алексиос посмотрел в сторону руин. Каменная статуя Немезиды, лишённая рук и лица, вырисовывалась тёмным силуэтом на фоне заката. В этот миг она не казалась просто древним камнем. Она казалась судьёй, терпеливо ожидающим своего часа.

В таких местах, где старые боги слишком долго смотрят на человеческую алчность, подумал Алексиос, трагедия – это не вопрос «если». Это вопрос «когда».

Глава 2. Шёпот из руин

Ночь опустилась на Дом Анакса липким, душным покрывалом. После ужина гости разбрелись по своим комнатам, но сон не шёл. Напряжение, висевшее в воздухе, стало густым и почти осязаемым. Алексиос Ксенос стоял у открытого окна своей комнаты, вдыхая солёный воздух, пропитанный ароматом кипарисов и пылью веков. Он не мог отделаться от мысли, что собрание в доме Анакса напоминало не праздник, а прощальную тризну.

Луна заливала руины храма призрачным, серебристым светом. Каменные остовы колонн отбрасывали длинные, искажённые тени, похожие на костлявые пальцы. Всё было тихо. Слишком тихо.

И тут он это услышал.

Это не был крик или обычный звук. Это было нечто глубокое, резонирующее, пришедшее, казалось, из самой земли. Низкий, протяжный гул, в котором, как показалось Алексиосу, сплетались отголоски древнего хора. Он напряг слух. На мгновение ему почудилось, будто кто-то произносит слова на архаичном дорийском диалекте – том самом, что он изучал по текстам на каменных плитах. Слова о гневе, цене и неотвратимости.

Алексиос замер, сердце пропустило удар. Он был учёным, человеком логики, но звук был настолько реальным, настолько тревожащим, что по коже пробежал холодок. Он выглянул в окно. Никого. Лишь тени, пляшущие свой беззвучный танец среди руин. Звук оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя звенящую тишину. Галлюцинация? Игра воображения, уставшего от дороги и впечатлений?

Наутро ответ пришёл сам собой.

Панический вскрик Феодоры, дочери Анакса, разбудил весь дом. Гости, сонные и встревоженные, высыпали в сад. Посреди идеально подстриженного газона, на большой плоской плите из белого мрамора, служившей основанием для солнечных часов, виднелась надпись. Она была выведена чем-то тёмно-красным, похожим на сухую охру или кровь.

«ΤΟΙΣ ΤΗΣ ΟΡΓΗΣ ΤΩΝ ΘΕΩΝ ΑΨΑΜΕΝΟΙΣ, ΤΙΜΗΜΑ ΕΣΤΑΙ»

Алексиос подошёл ближе, остальные держались на расстоянии, будто надпись излучала яд. Он узнал этот стиль, эту форму букв.

– Что это? Что здесь написано? – нервно спросил Николаос, теребя манжет рубашки.

– «Тот, кто коснётся гнева богов, заплатит цену», – перевёл Алексиос вслух, и его голос в утренней тишине прозвучал как приговор. Он провёл пальцем рядом с символами, не касаясь их. – Это безупречный дорийский диалект. Архаичная форма. Это писал не любитель. Это работа эксперта.

В этот момент на террасу вышел сам Анакс. Он был в шёлковом халате, в руке дымилась сигара. Увидев переполох и надпись, он нахмурился, но затем на его лице отразилось презрение.

– Детский сад! – рявкнул он, подойдя ближе и без тени страха уставившись на письмена. – Кто-то из местных решил напугать моих гостей. Или, – он медленно обвёл взглядом присутствующих, задержавшись на Марине, – кто-то из вас решил, что у него есть чувство юмора.

– Нельзя так говорить, дорогой Антонис, – тихо произнёс священник Пантелеимон, перекрестившись. Его лицо было бледным. – Это знак. Предостережение.

– Предостережение для трусов! – отрезал Анакс. Его глаза сверкнули гневом. Он явно воспринял это как личный вызов. – Я посвятил этому месту всю свою жизнь! Я вырвал его из небытия! Никакие суеверные писаки не заставят меня бояться теней!

Алексиос поднял глаза от надписи. Он посмотрел на разъярённого археолога, на испуганные лица гостей, на мрачную женщину в чёрном, которая стояла чуть поодаль и смотрела на Анакса с нечитаемым выражением. Каждый из них слышал прошлой ночью что-то своё: кто-то – шёпот, кто-то – звон металла, кто-то – лишь порывы ветра. Но теперь у их общего страха появилось имя, выведенное красными буквами на белом камне.

Анакс внезапно рассмеялся – громко, вызывающе.

– Знаете что? Я принимаю вызов! – провозгласил он, указывая сигарой в сторону руин. – Сегодня днём я лично проведу для вас экскурсию. Мы отправимся в самое сердце храма, к статуе Немезиды. Я покажу вам, где нашёл урну с проклятиями жреца. И мы все вместе посмеёмся над гневом богов!

Он развернулся и ушёл в дом, оставив за собой облако дыма и ледяное молчание.

Алексиос Ксенос снова посмотрел на руины. Теперь они не казались просто грудой древних камней. Они превратились в сцену, на которой вот-вот должно было начаться главное действие. И приглашение, брошенное Анаксом, звучало не как анонс экскурсии.

Оно звучало как приглашение на казнь.

Глава 3. Жертва на алтаре гордыни

После вызывающего заявления Анакса дом погрузился в тягостную, густую тишину. Гости разбрелись по своим комнатам, словно стремясь укрыться в них от назревающей бури, но напряжение просачивалось под двери, висело в неподвижном воздухе коридоров. Это была роскошная тюрьма, где каждый был заперт наедине со своими мыслями. Алексиос видел, как муж Феодоры, Константин, почти силой увёл свою жену, чьё лицо напоминало античную маску трагедии. Сама Феодора уже не плакала, она дрожала в беззвучной истерике, её страх был почти осязаем.

Из-за приоткрытой двери библиотеки Алексиос услышал приглушённый, змеиный шёпот Николаоса, говорившего по телефону. Слова «оценка», «частный коллекционер» и «гарантия подлинности» проскальзывали в его речи, выдавая истинный интерес искусствоведа к сокровищам дяди. Он был не хранителем истории, а стервятником, кружащим над ней. Марина заперлась в своей комнате с ноутбуком. Алексиос был уверен: она не отдыхала. Она работала, искала брешь в броне своего конкурента, готовилась к академической битве. Барон Хартман, невозмутимый, как сфинкс, сидел на террасе, медленно протирая стёкла очков дорогим платком. Он не смотрел на живописный пейзаж. Он смотрел в сторону руин, и его пустые глаза, казалось, оценивали не культурную, а кадастровую стоимость земли.

Алексиос не пытался подслушивать. Он сидел в прохладном холле, и его блокнот лежал на коленях. Он не записывал факты, он чертил карту грядущего мифа. Каждая точка – гость – соединялась с центральной точкой, Анаксом, линиями, которые он помечал символами: F (φόβος, страх) для Феодоры, K (κέρδος, нажива) для Николаоса, E (φθόνος, зависть) для Марины. Он чувствовал, как эти абстрактные силы обретают плотность, как дом и его обитатели становятся сосудами для древней, как мир, драмы.

Ровно в три часа пополудни, когда солнце стояло в зените и раскаляло камни добела, Анакс появился в холле. Он был одет в светлые льняные брюки и рубашку, а в руке держал резную палку из оливкового дерева, которую использовал скорее как скипетр, чем как опору. Его лицо сияло воинственным триумфом.

– Время пришло! – его голос прогремел под сводами холла, не терпя возражений. – Богиня ждёт нашей скромной процессии.

Никто не осмелился отказаться. Они вышли из прохлады дома в обжигающий зной, словно приговорённые, идущие на эшафот. Анакс шёл впереди, не оборачиваясь, его широкая спина излучала непоколебимую уверенность. За ним нерешительно двинулись остальные. Алексиос намеренно занял место в самом конце, чтобы видеть всех. Это была странная процессия. Константин вёл под руку свою жену, которая смотрела себе под ноги, боясь поднять глаза. Николаос пытался завязать разговор с бароном, но тот отмалчивался, и искусствовед выглядел как назойливая муха. Марина шла одна, выпрямив спину, и её походка была жёсткой и злой. Замыкала шествие женщина в чёрном, Елена, которую, казалось, никто не замечал. Она скользила за ними, как тень, её лицо было скрыто под полями шляпы, но Алексиос чувствовал исходящую от неё ауру глубокой, застарелой скорби.

Дорога к храму была вымощена древними, стёртыми плитами. Цикады стрекотали так яростно, будто пытались заглушить слова, которые ещё не были сказаны. Алексиос смотрел на эти камни и представлял, сколько ног ступало по ним за тысячи лет – ноги жрецов, просителей, воинов, – и все они вели к одному месту. К месту суда.

Когда они вошли под сень разрушенных стен храма, сухой жар сменился давящей, неподвижной духотой. Казалось, воздух здесь был плотнее и древнее.

– Добро пожаловать в мой мир! – провозгласил Анакс, раскинув руки. Он был не просто археологом, он был режиссёром этого театра. – Мир, который выскочки вроде Марины, – он бросил ядовитый взгляд в её сторону, – пытаются отнять у меня, а торгаши вроде моего племянника, – теперь его презрение было направлено на Николаоса, – хотят распродать по кускам.

Он подвёл их к широкому, растрескавшемуся каменному блоку в центре храма.

– Это алтарь. Здесь они проливали кровь, умоляя каменную женщину о справедливости. Какая ирония! – Анакс рассмеялся.

Затем он указал своей палкой на аккуратные квадраты раскопок.

– Вот. Смотрите. Это наука, а не суеверия. Каждый сантиметр этого грунта описан и каталогизирован. Я не спешу, в отличие от некоторых, кто гонится за громкими заголовками и грантами, загрязняя исторический контекст своей жалкой амбициозностью.

Марина стиснула зубы так, что на её щеках заходили желваки, но промолчала.

Анакс повёл их дальше, вглубь руин, к самой тёмной и закрытой их части – адитону, святилищу, куда в древности могли входить лишь жрецы. Здесь было прохладнее, а свет едва пробивался сквозь завалы.

– Это сердце храма, – его голос стал ниже, приобретая театральные нотки. – И именно здесь, – он ткнул палкой в едва заметное углубление в полу, – в этом самом месте, я нашёл её. Урну.

Он выдержал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом.

– Внутри были глиняные таблички. Запечатанные. Я вскрыл их все. Это проклятия последнего верховного жреца этого храма. Он обрушивал гнев Немезиды на любого, кто посмеет осквернить это место после его смерти. Он обещал им страшную кару, цену, уплаченную кровью и душой. – Анакс усмехнулся. – Прекрасная легенда. Не более того.

– И какова рыночная стоимость такой урны, дядя? – не выдержал Николаос, его глаза алчно блеснули. – Особенно с такой… пикантной историей.

Лицо Анакса окаменело.

– Ты видишь лишь драхмы. Ты – червь, копошащийся на теле истории. Твоя душа уже продана.

– Историческая ценность – вот что имеет значение, Антонис, – вмешалась Марина, её голос звенел от сдерживаемой ярости. – И она бесценна. Именно поэтому эта урна, как и таблички, должны находиться в Национальном музее, под охраной, а не служить предметом декора на твоём камине!

– В музее?! – взревел Анакс. – Чтобы они пылились в запасниках под надзором бездарей и бюрократов? Я нашёл их! Я дал им голос! Они принадлежат мне!

Этот взрыв ярости, эта схватка жадности и профессиональной ревности обнажила нерв этого места. Алексиос почувствовал, как «эхо» усилилось. Миф обрёл своих героев и их мотивы.

Взбешённый их выпадами, Анакс развернулся и решительно зашагал к главному объекту руин – возвышающейся на постаменте безрукой и безликой статуе Немезиды. Каменная фигура, казалось, взирала на них пустотой веков.

– Вы хотите увидеть проклятие? Хотите узреть гнев богов? – прорычал он, карабкаясь на каменное основание статуи. Толпа замерла в ужасе. – Я – Антонис Анакс! Это место моё! Его тайны – мои! Его сила – моя!

Он занёс руку и с силой положил ладонь на каменное туловище богини, туда, где должно было биться её сердце.

– Если проклятие древних существует, пусть оно поразит меня! Прямо здесь! Прямо сейчас!

Его безумный, торжествующий смех ударился о камни и раскололся на сотни жутких отголосков. Священник Пантелеимон торопливо осенил себя крестным знамением, его губы шептали молитву. Елена, женщина в чёрном, издала тихий, полный боли стон, который почти никто не услышал.

Но Алексиос слышал. И в тот самый миг, когда Анакс совершал свой акт святотатства, Алексиос заметил другое. За одной из полуразрушенных колонн, в густой тени, мелькнуло быстрое движение. Кто-то или что-то было там, наблюдая. И оно исчезло прежде, чем он успел сфокусировать взгляд.

Алексиос замер, его сердце заколотилось в ином ритме. Вот оно. Hamartia. Роковая ошибка. Непомерная гордыня, бросающая вызов судьбе. Трагический герой совершил свой главный проступок. Миф требовал развязки.

Экскурсия была окончена. Никто больше не проронил ни слова. Анакс, опьянённый собственной смелостью, спустился с постамента и, не глядя ни на кого, зашагал обратно к дому. Остальные поплелись за ним, как разбитая армия. Тяжёлое, гнетущее молчание было страшнее любой ссоры.

Вернувшись в дом, гости немедленно разошлись по комнатам. Солнце начало клониться к закату, и тени на террасе вытягивались, словно костлявые пальцы. Алексиос остался снаружи, глядя, как руины медленно погружаются во мрак. Он открыл свой блокнот и рядом с точкой, обозначавшей Анакса, нарисовал древнегреческий символ гордыни – ύβρις. Затем он записал фразу на латыни: «Factum est». Свершилось. Он знал, что сцена готова, актёр сыграл свою роль, и теперь пьесе требовался финал.

Ужин прошёл в гробовом молчании. Анакс на него не явился. Слуга сообщил, что хозяин заперся в своём кабинете с бутылкой лучшего вина, чтобы «отпраздновать триумф». Ночь сгущалась. С моря начал наползать шторм, воздух стал плотным и наэлектризованным.

Около полуночи первый, оглушительный удар грома сотряс дом до самого основания. И в то же мгновение тишину разорвал пронзительный, леденящий душу крик. Это кричала Феодора.

Алексиос натянул брюки и, застегивая на ходу рубашку, выбежал из своей комнаты. Крик доносился с террасы. Все двери распахнулись, и перепуганные гости столпились у выхода наружу. Феодора стояла, вцепившись в перила, и указывала дрожащей рукой вниз, на руины. Её лицо превратилось в застывшую маску ужаса.

Новая вспышка молнии на долю секунды вырвала из темноты адскую картину. Это был живой кадр, впечатывающийся в сетчатку глаза. Там, внизу, у подножия статуи Немезиды, на том самом месте, где он бросал вызов небу, лежало тело Антониса Анакса. Даже с этого расстояния был виден неестественно вывернутый угол его головы и огромное тёмное пятно, расползающееся по древнему камню алтаря.

Богиня потребовала свою цену. И она получила её сполна.

Глава 4. Хор плакальщиков

Крик Феодоры повис в штормовом воздухе, пронзительный и тонкий, как погребальная флейта. На террасе воцарился хаос, но это был хаос приглушённый, сведенный к шёпоту и судорожным вздохам перед лицом разверзшейся драмы. Каждый из присутствующих, казалось, играл заранее отведённую ему роль в этом импровизированном хоре плакальщиков.

Феодора, зачинщица паники, была уже в полуобмороке, оседая в руки своего мужа, Константина. Тот, с лицом бледным, как мрамор, неуклюже пытался её успокоить, бормоча что-то бессвязное, но его глаза неотрывно смотрели вниз, на руины, где новая вспышка молнии снова высветила неподвижную фигуру. В его взгляде читался не столько ужас, сколько растерянность человека, чья самая страшная проблема вдруг разрешилась самым неожиданным образом.

Николаос, племянник, прижался к колонне, его лицо было искажено гримасой, в которой отвращение боролось с чем-то похожим на лихорадочный расчет. Он несколько раз открыл и закрыл рот, словно рыба, выброшенная на берег, будто пытался произнести не то молитву, не то вопрос о наследстве. Отец Пантелеимон, напротив, обрёл дар речи. Его тихий голос обрёл силу и зазвучал, как на проповеди, покрывая шум ветра и дождя.

– Свершилось! Кара Немезиды! Он бросил вызов богине, и она ответила! Господи, упокой душу его…

Единственными, кто сохранял видимое самообладание, были барон фон Хартман и Марина Софоклис. Немец стоял неподвижно, заложив руки за спину, его массивный силуэт вырисовывался на фоне бушующего неба, словно скала. Он не смотрел на тело. Он смотрел на лица остальных, его холодные глаза оценивали, взвешивали, искали трещины в масках. Марина же, сделав шаг к перилам, подалась вперёд, её взгляд был профессионально-цепким, взглядом археолога, для которого место трагедии было в первую очередь местом находки. Она щурилась, пытаясь разглядеть детали в обманчивом свете молний.