Глава 1

Если бы Владик не ссался Жека бы не смеялся, тем вечером им никуда бы не было надо. А вечер был хуже некуда. Осень на глазах превратилась в зиму, еле заметная морось – в косой порывистый снегопад. Зонты выворачивало.

– Толку от них!.. Улетят к чертям!.. И нас унесут!.. – распалялась мама на каждом порыве ветра, словно это была не её идея – и с зонтами, и вообще с альтернативным лечением Влада. Младшего, девятилетнего Женю («я Жека», упорствовал он) лечить необходимости не было, но билеты брались утром, солнечным, во всех отношениях замечательным, вероятно поэтому «пусть посмотрит, интересно же» показалось вполне разумным. Теперь так уже не казалось. Плюс ко всему братья всю дорогу грызлись. Впрочем, это как где угодно, как всегда.

– Думала, не доберёмся, – встряхивала мама волосы у высокого, под самый потолок, зеркала. Мелкие холодные капли летели от неё, как от собаки. – …Но добрались. Совсем замёрзли?

Влад отрицательно покрутил головой.

– Я нет, – буркнул Жека. Он был всё ещё обижен – мама не разрешила ему взять с собой робота Роби, «давай без игрушек!». Разве робот – игрушка? Тем более Роби. Но не вечно же обижаться. – Я нет, а они – да, – чуть дружелюбнее добавил он.

– Кто «они»?

– Ну, они, – кивнул он на кроссовки.

– Ноги?

– Кроссы. А ты вся в дожде.

– Все в дожде, – резонно заметил Влад. – Кроссовки не могут замёрзнуть. Ты придурок.

– Ссыкун, – напомнил Жека.

– О боже, что ж такое, – взмолилась мама. На её мокром лице было написано: миру мир!

– Но он и правда неумный, – пожал плечами Влад.

– Если он неумный, так и я такая же. И ты. Мы вообще-то родственники!

В фойе было полно народу, и на этой объединяющей ноте случилась маленькая авария: в мамину ногу влетел чей-то экстремально разогнавшийся малыш. Она на секунду отвлеклась, а Влад, улучив эту самую секунду, ткнул неумного вообще-то родственника зонтом, как рапирой, да так, что тот коротко, но на всё фойе взвыл.

– Ну что у вас там опять?!

– Ничего. – Жека редко жаловался, а Владик всегда действовал по-умному, т.е. – исподтишка.

– Ну что ж такое, что ж такое, что ж такое!

Ненастным вечером двадцать третьего октября две тысячи десятого года, в ДК Профсоюзов ***ска состоялся последний сеанс экстрасенса-биоэнергета Каравайчука Станислава Петровича. На следующий день известный в городе и крае целитель уселся на лестницу между вторым и третьим этажом Первой Клинической больницы, чтобы уже никогда оттуда не встать. «Вставали» его другие. Перетаскивали и даже с грохотом уронили, однако этот урон не нанёс ему никакого урона. Ему это было уже совершено безразлично, как, впрочем, и всё на этом свете остальное.

Таким образом, братья-погодки Ураловы, их мама и ещё что-то около двух сотен зрителей (а зал, как обычно, был полон) стали свидетелями прощального сполоха этой биоэнергетической звезды. Странный, даже наверно несуразный это был сполох, одно только его и оправдывает: последний.

Станислав Петрович нервничал. В таком состоянии он никогда ещё не работал. Похмелье так и не прошло, не помог ни компот, ни аспирин, ни время – двадцать часов как минимум! Но выбирать не приходилось. Да и что такое похмелье по сравнению с тем, что творилось с ним в последние три дня? Что-то действительно ненормальное, паранормальное, мистическое.

Как бы странно это ни прозвучало, но всеми уважаемый экстрасенс и биоэнергет абсолютно не представлял, что же ему со всем этим, мистически происходящим, делать, зато мог быть совершенно уверенным в том, что это не какая-нибудь профдеформация ему боком вылезла.

Дабы проще было объяснить, почему таковой деформации просто неоткуда было взяться, а с другой стороны, откуда взялась такая «мистическая беспомощность», стоит озвучить вот какое обстоятельство: Каравайчук не был мистиком. Отнюдь, никак, совсем.

Майор в отставке, отставленный раньше, чем полагалось приставить хоть какую-то пенсию, он был реалистом, реалистом и ещё раз реалистом. Это было чётко прописано у него на лбу, запросто читалось на его круглом загорелом лице, действительно напоминающем румяный каравай, в его мутно-серых, хитроватых глазках. Сообразить, что никаких он энергий не направлятель, ни в чём там параллельном не летатель, труда не составляло, просто этот труд никто на себя не брал. Люди приходили не трудиться, а за ответами, и их нисколько не смущало, что всё, чему он мог научить, что знал наверняка, звучало примерно так: реальность – это прилавок. Самый обычный, разве что очень большой.

ВС РФ он продавал свои «есть» и «так точно», и продажи эти были стабильно удачными, поскольку – а какими ещё им быть? В рамках существующих правил.

Мистика же продавалась по-другому. По требованию. И это оказалось ничуть не менее эффективно.

Каравайчуковская «экстрасенсорика» работала на простом надёжном топливе – крепкой уверенности в том, что: 1. людям всегда что-то нужно, 2. люди всегда купят то, что им нужно, 3. люди купят это что-то, даже если толком не знают, что. Даже так: особенно если не знают.

Ну, плюс антураж. Антураж, по сути, и навёл его на мысль о занятиях потусторонним и сверхъестественным. Антураж, атрибут, короче – карты.

Осенило его по чистой случайности, когда он, откровенно тоскуя, тянул лямку преподавателя НВП в одной из школ на отшибе города. Ну, как «тянул». Тоска была, а старание отсутствовало. Дети не желали подчиняться. Свободноболтающийся ветер девяностых уже простудил их неокрепшие души, бороться с этим было не то чтобы невозможно, но себе дороже. Не за такие деньги такие нервы.

В военном кабинете сыпался потолок, и уроки проходили в кабинете химии. Поверх красочных таблиц Менделеева и валентности Станислав Петрович развешивал не менее красочные разборы автомата Калашникова и пистолета Макарова, выкладывал на стол два противогаза (размер 1 и размер 4), муляж гранаты в единственном экземпляре и уходил отсиживаться в смежной с кабинетом лабораторке. Когда по пол-урока, а когда и по целому. Кроссворды, пасьянсы, семечки. В конце концов он обнаглел настолько, что начал покуривать во фрамугу и попивать из фляги.

Разумеется, положение его было шатким, не сегодня-завтра стуканут, ну а кому было легко? Та НВП и сама на ладан дышала. Пацифизм и разгильдяйство наступали, терять было особенно нечего.

Стуканули или нет, но однажды эта диспозиция случилась: изумлённая директриса – и он над пасьянсом. После фрамуги и (вот тут реально повезло) до фляги.

– Станислав Петрович… Как это понимать?!

Тактика, импульсивно выбранная им тогда, не спасла его от скорого увольнения, однако, нежданно-негаданно, открыла новую дорогу. Ну, или «открыла» – наверно слишком. Скажем мягче: показала. Вот, мол, она, бывает и такая. Широкая дорога пользительной волшбы.

Военрук объяснил своё уединённое общение с картами тем, что он гадает.

Он ляпнул это наобум, ни на что не надеясь, почти шутя, практически сдаваясь, однако реакцией директрисы был… восторг. Такой однозначный восторг и такое безграничное желание узнать больше, дальше, в подробностях, цветах и красках, что едва не облажавшийся и не вполне ещё пришедший в себя энвэпэшник не придумал ничего другого, как заявить, что бесплатно не гадает. Почему? О, всё просто. Просто потому что так – «за так» – нельзя. Качество падает.

Директрисино желание узнать больше и в красках оказалось таким безграничным, что она совершенно серьёзно спросила:

– Сколько?

Ответить на этот замечательный вопрос Каравайчуку не дал тот заурядный глупый факт, что гадать он не умеет. Почему этот факт приклеился именно к стоимости услуги, он не сказал бы и сейчас, просто как-то вдруг нахлынула волной эта очевидность – и всё испортила. Станислав Петрович залепетал, заблеял, директриса, поджав губы, рванула на выход, а на следующей неделе, когда изувеченные свободой старшеклассники разбили муляжной гранатой окно, прошипела: «Пишите заявление», – и снова поджала губы. Однако всё это было потом. А тогда, в ту самую секунду, на том серьёзном прекрасном «Сколько?», Станислав Петрович Каравайчук понял, кем он хочет быть. Он хочет быть волшебником.

Вряд ли можно счесть удивительным, что это желание вспыхнуло в нём в таком общем, недифференцированном виде. Конкретика оттачивалась потом, годами. Да и конкретика была порядком широкопрофильной. Начал он действительно с гаданий, но ограничиться только ими – это как сотне полтинник предпочесть, а то и тридцатку. Активнее всего народ хотел не гадаться, а лечиться. Но вот именно с лечением было, как ни крути, сложнее.

Литературы-то он подкупил – «Третье Око и Светлые Руки», «Сверхскорая помощь: магия в быту», – но вопроса это не закрыло. Если в плане гаданий книги помогли ему безусловно и сразу, уже с первыми своими клиентами Станислав Петрович чувствовал себя мэтром, боссом и асом, то план целительства разворачивался несколько по-другому, несколько скрипя. Работать с телами, пусть и энергетическими, было труднее, это тебе не судьбы. «Будет счастье» или «не будет счастья» – в принципе, одно и тоже. Будет всё, и счастье, и наоборот. А вот разрули-ка второй инфаркт. Главного топлива – уверенности – всё-таки не хватало.

Пришлось даже в Нововоскресеновку смотаться, к Михею. Вроде как к целителю, вроде как поучиться. Не лечобе, конечно. Антуражу, подходу. Ну и ещё – неплохо бы что-то наподобие лицензии заполучить. Мол, знаю Михея, и он меня знает. Коллеги. Работаем. Мало ли кто любопытствующий сунется, времена-то лихие.

Михей жил не в селе, поодаль, в вагончике. Местные (предусмотрительный Каравайчук налил им под магазином), рассказали, что вагончик привозной, что целитель, дай бог ему здоровья, перебирается сюда на лето, от жены и родственников отдыхает – и целительствует («наговаривает»). А зимой, соответственно, от целительства отдыхает, в городе.

Станиславу Петровичу, как принципиальному холостяку и уж давненько как круглой сироте, это режим показался наполовину адским, а так как пол-ада не бывает, бывает только целый, он, ещё не видя целителя, чуть было ему не посочувствовал.

Но это только не видя. Михей оказался премерзким.

Каким-то чудом (не местная ли агентура? быстро, быстро) обитатель вагончика был в курсе приезда «коллеги». Как только тот хлопнул дверцей своей видавшей виды «копейки», навстречу заковыляла низкорослая коротконогая бабка – как выяснилось потом, Михеева помощница, – замахала пухлыми ручками, заторопила, мол, тебя уже ждут, шевели ластами. Если ты и есть тот самый «Стасик, экстрасенсик».

Станислав Петрович, хоть и не был в полной мере согласен с такой себя характеристикой, «ластами зашевелил» шустрее. Под вагончиком томилась очередь. Машины, люди, гримасы ожидания…

Помощница юркнула в дверь прямо перед ним, юркнула – и тут же обратно:

– Не, – говорит, – щас не ты. Щас пока что по очереди…

В итоге Михей мариновал «коллегу» ровно столько, сколько по этой самой очереди и полагалось. Некрасиво, да. Что ж. Не во всех она развита, корпоративная этика…

Каравайчук смотрел на очередь без интереса. К нему такие очереди, конечно, не скапливались, но принцип один. Всем что-то надо, всем вынь да положь. И каждый за обманом прибыл, а поди скажи, что это обман!

Мало того, что приняли нашего «ученика лекаря» поздно (вечерело уже, два раза порывался уехать), так ещё и плохо. Совсем плохо, никуда не годно. Даже присесть предложено не было.

Михей (сам инвалид неходячий, а туда же, лечить, учить) усмехался в свою нелепую – жиденькую, но довольно длинную – бородёнку, сходу не выгнал, но и разговаривать не хотел. Если по его, так получалось, что и не о чем.

– Стасик, – говорит, – так ты ж наёбщик.

– Ну, какой я «Стасик»…

Михей, с каким-то странным похрипыванием, похожим на покрякивание, засмеялся.

– Ну да, – огрызнулся «Стасик». – Я наёбщик, а ты и вправду, как Моисей, по воде раз-два-левой.

– …Ещё и дурак. Какое мне «раз-два». Да и не ходил Моисей по воде-то.

Михей полез пальцами в бороду, и это было то ещё зрелище. Заблудились корявые пальцы.

«Зачем ему вообще борода?» – недоумевал Станислав Петрович. Вблизи приглядеться, так вряд ли целитель был много старше его, а не приглядываться – много. Дедок дедком. Имидж? Типа – вот такой я кудесник с бородою? Ну, тогда глупо. Какая-то бомжатская версия. По этой клочковатой метёлке расчёска плачет.

– Присяду? – проявил инициативу Каравайчук, коли не предложено. Но не предложили и теперь.

Не зная, как быть дальше, он принялся оглядывать вагончик.

Михей сидел на кровати, прикрытый пледом. Ног (или кто знает, каких там их частей) видно не было.

Инвалидная коляска стояла в углу – блестящая, навороченная, по всему видно, что новёхонькая.

Да и весь интерьер был, как Каравайчуковский начштаба выражался, шик-модерн. Никаких тебе мрачно-колдунских декораций. Чисто, светло, современно. Для вагончика так вообще на пределе возможного.

Круглое окно в стиле «иллюминатор», и тюль на нём круглый, на заказ, без вариантов.

Светлые, кофе с молоком, пол-стены-потолок.

Мойка сияет как только что приделанная.

Какие-то космические светильники в каждом углу.

Белые полки и шкафчики – в хитром орнаментальном порядке.

Ну и, вишенкой поверх торта, на тоненьком откидном столике – не иначе как Motorola, пейджеры попроще в такие чехлы не пакуют.

Самой ненавороченной деталью в этом интерьере был сам Михей. Больше того: похоже, от него ещё и пованивало.

Хлопнула дверь, вошла бабка-помощница. Она уже заходила, и Михей ей что-то шептал на ухо, но на этот раз идеальным часовым застыла у дверей.

На её пухлых руках, выглядевших не жирными, а именно пухлыми, опухшими, Каравайчук с брезгливым удивлением заметил синие и зелёные островки синяков. «Бьют её тут, что ли…».

– Подойди.

Каравайчук вздрогнул. Неожиданно, да. А тон!.. Выдержал паузу и как можно более независимо переспросил:

– Я? Мне подойти?

Независимо не очень-то получилось. Может, вот они, антураж с подходом? Голос. Фактор внезапности.

– Сюда иди, говорю.

Шагнув раз-другой, Станислав Петрович оказался практически вплотную к целителю.

– Смотри сюда, пока я добрый, – кивнул Михей то ли на своё пованивающее покрывало, то ли на руку на нём.

Станислав Петрович наклонился, вглядываясь.

– А с чего ты добрый? – для связки слов спросил он, и тут же схватил кулаком по лбу. Не сильно, но резко. Так внезапно, что он даже не ответил ничего, от впечатлений.

– Смотри сюда, говорю. – Из под потревоженного пледа отчётливо пахнУло мочой – Михей выпростал вторую руку. – Вот это, – поднял он правый кулак, – Лечило. Зовут его так, понял, да?

– Понял, да, – быстро согласился Каравайчук, всё ещё морщась и опасаясь нового тычка.

– А это, – Михей сжал левую кисть, – Мертвечило… Ну. Что теперь? Кто сильней?

– Это загадка, что ли? – засоображал Каравайчук.

Целитель разжал кулаки и невнятно мотнул головой. То ли да, то ли нет, непонятно.

– Ну, как, – попробовал отгадать Каравайчук. – Никто не сильней. Кулак на кулак, фифти-фифти.

– Как же ты на свете живёшь, тупой-то такой. Да и жадный… – Михей как будто перестал замечать его присутствие и просто думал вслух. – Ну а вроде и не злой… Ты вот что. Не лечи поодиночке. Лечи скопом.

– Как… скопом?

– Ну, разом, толпой.

– Группами лечить. что ли? Большими?

– Как хер носорога.

– Ну так… а в чём будет разница? Скопом, нескопом.

– Как в ебле разница. Одну ебёшь – надежду даёшь, по всем скочишь – только щекотишь.

– Так без надежды не придут, – засомневался Каравайчук, покосившись на бабку. Маты. Неудобно. Но та и ухом не повела.

– Придут. Говорю же – как в ебле!.. А Лечило – сильней, вот такое тебе надо было ответить. Дурья башка ты, Стасик… Иди сюда, Галя, – подозвал целитель помощницу, и «Стасик» уже не знал, что думать о своём обонянии – воздух не озонировала и она. Запах был слабым, тошнотворно-сладковатым, но настолько тошнотворно, что пришлось даже дышать вполсилы. Михей взял «Стасикову» руку и прижал к опухшей руке бабки. Опухшей – и ледяной!

Каравайчук нервно дёрнулся.

Михей закрякал, захлёбываясь смехом.

– Иди, Васильна. Живая не сильно… – отпустил он бабку, просмеявшись. Та поспешно ретировалась к дверям.

Станислав Петрович смотрел на неё, а Михей – на Станислава Петровича. Пока снова не рассмеялся.

– Да ничего смешного, – набычился Каравайчук.

– Ничего, да… Эх, Стасик, – ещё раз крякнул, утихомириваясь, инвалид. Потом стал совсем серьёзным – даже чересчур, и не шла ему эта серьёзность, черты заострились, бородка торчит, как-то даже весь потемнел – и уставился на «Стасика».

– Что? – не выдержал тот.

– Болит что не болит.

– В каком смысле?

– Болит что не болит.

– А повторяешь зачем?

Михей развёл руками:

– Сам не знаю, зачем повторяю.

– Фокусничаешь, – выказал понимание дела Станислав Петрович. Да и чего тут было не понять? Болтает кудесник-бородач, чтобы не молчать, чтобы не расслабляться.

– Фокусничаю. Не могу я тебе помочь, мил-человек. Не всем могу.

– Посмотрим ещё. Может, уже и помог, – уклончиво ответил Каравайчук. Кое-какие выводы уже стучались в его, по-своему сообразительную, голову.

Во всяком случае, уезжал он не без идей по новациям. Было решено: исключить лечебную «индивидуалку», скопом так скопом (исключить не получилось, но ограничил и ощутимо);

разнообразить приёмы (получилось, и получалось впредь);

обзавестись помощницей, и не холодной бабкой, а горячей девицей (получилось, не получилось, опять получилось… – горячее остывало и сменялось другим горячим, вскоре стало ясно, что это и есть его единственная личная жизнь).