Часть I. Неумехи

Глава I. Крушение

В доме что-то двигалось. Не живое и не кем-то движимое. И все же оно перемещалось. От этой мысли у миссис Лейн по коже побежали мурашки; она так и подскочила в постели, слепо шаря рукой в поисках настольной лампы. Пальцы беспомощно прошлись по прикроватному столику, опрокинули стакан с водой, но ничего не нашли. В доме царила тишина — мертвая, как в склепе нетронутой египетской пирамиды, и такая же беспросветная тьма.

Не найдя лампу, миссис Лейн с пугающей отчетливостью вспомнила, где ее оставила. В тот вечер она слишком устала, чтобы читать перед сном — хотя обычно всегда так делала, когда муж подолгу пропадал на службе, — и бросила ее на туалетном столике у самой двери, добрых футах в десяти от кровати.

Доказать ли, что она жена военного — встать и включить свет? Или благоразумнее признать себя обычной, до смерти перепуганной молодой женщиной и зарыться головой в подушку? Вне себя от страха, она инстинктивно выдохнула имя мужа: «Боб!» — словно этот отчаянный шепот мог пробить сотни миль ночной темноты и мгновенно призвать на помощь законного защитника.

***

Капитан Роберт Лейн, спавший на борту американского транспорта «Шеридан», который мчал его и морпехов к берегам Китая, не видел во сне ни жены, ни четырехлетнего сына. Ему снились легионы китайских революционеров, вознамерившихся устроить туристам в Шанхае «веселую жизнь». Жизни его супруги и сына в Лос-Анджелесе ничто не угрожало. С чего бы им являться к нему во сне? Капитану, его пулеметам, его «кожаным шеям» и их неуклюжим стальным танкам предстояло чертовски трудное дело — удерживать международный мир, и некогда было тревожиться о пустяковых домашних неурядицах, которые могли назреть в их отсутствие. Свирепое китайское лицо, лишенное головы и туловища, подплыло к лицу капитана, словно шафранный пузырь; пара мертвых глаз уставилась на него с холодной ненавистью; щелка рта на этой желтой, плывущей личине приоткрылась, готовая изрыгнуть проклятие... Боб Лейн со стоном перевернулся на другой бок. Сон оборвался, но вовсе не оттого, что его молодую жену сковал ужас липкой тьмы, окутавшей ее, точно саван.

***

Отчего черное безмолвие спальни вдруг обдало потусторонней стужей? Воздух явно пришел в движение: он медленно проплывал над кроватью и бесшумно перетекал в соседнюю комнату, где в своей детской кроватке спал сын.

— Надо посмотреть! Надо посмотреть! — пробормотала миссис Лейн, не смея, однако, спустить ногу на пол и выбраться из постели. — Я не трусиха.

Она произнесла это вслух, словно предлагая сажной стуже оспорить очевидную истину. И тут чье-то безличное естество — бесстрастное воплощение первобытной, вечной логики материального мира — заговорило голосом перепуганной женщины:

«В той комнате кто-то есть, — прошептало оно. — Не мертвый и не живой. Это не дух, ведь он никогда не дышал. Я знаю, что это правда, потому что чувствую это. То, что находится в той комнате, пытается ожить, но еще не знает как».

К миссис Лейн вернулось самообладание.

— Глупости! — отрезала она, хотя и без тени уверенности.

Голос, прозвучавший в ней, был забытым сигналом опасности, порожденным почти искорененным инстинктом — инстинктом, пустившим корни в самых глубинах живой материи так давно, что о его существовании веками никто не подозревал. Когда в первобытной слизи только зарождались первые неуклюжие подобия живых существ, этот голос уже выкрикивал свои древние предостережения кристаллам и коллоидам, вслепую пробивавшим себе долгий путь к жизни и эволюции. Век за веком этот извечный страх нашептывал зарождающимся видам растений и животных, как шатко их право на мимолетное сновидение, именуемое жизнью, и как непрочна их временная власть над смертью.

«Это лишь случайность, не более, что жизнь досталась вам, а не мне, — казалось, шептал безымянный инстинкт от лица всех нерожденных тварей, стоявших за этим страхом. — И все же в конце концов мой род уничтожит твой».

Мужество окончательно вернулось к миссис Лейн.

— Сейчас найду тапочки и посмотрю, что там такое, — заявила она, не сделав, впрочем, ни малейшей попытки исполнить задуманное.

— Мама! Мама!

Полный ужаса крик маленького Тома полоснул по ее нерешительности точно бритва. Инстинкт пулей выбросил миссис Лейн из постели. Сквозь ледяную тьму она ринулась в детскую. Изабел Лейн было двадцать пять лет, она отличалась отменным здоровьем и гибкостью. Про тапочки она и думать забыла. Кто бы ни затаился в комнате ее мальчика — нечеловеческое чудовище или обычный грабитель, — ее напряженно сжатые куаки сулили ему скорую и безжалостную расправу.

— Что случилось? Ох!..

Прежде чем она успела нащупать выключатель, "это" — чем бы оно ни было — совершилось. Свершилось сокрушительно и, одновременно, кошмарно. Раздался грохот, оглушительный, раскатистый звон бьющегося, разлетающегося в щепки стекла, словно огромная старомодная люстра из бального зала рухнула на пол. И всё. Никакого затихающего перезвона осколков, который придал бы хоть какую-то логику этому безумному кошмару. Никаких люстр или иных безвкусных стеклянных висюлек в доме не водилось, и уж подавно их не было в детской.

Она щелкнула выключателем. Неужели просто страшный сон? Но почему тогда сын кричал в таком диком, нечеловеческом испуге и почему до сих пор заливается во весь голос? Она не верила собственным ошеломленным глазам. На гладком дубовом паркете не было ровным счетом ничего — ни единой соринки. И все же она отчетливо слышала, как это существо — чем бы оно ни являлось — упало. И слышала не просто грохот разрушения; звук его внезапного распада стал мимолетным отголоском вполне реальной, долгой и мучительной смерти. Нечто, ныне мертвое и невидимое, испустило дух в страшных корчах. В комнате застыла лишь его боль.

Мальчик, плакавший у нее на руках, ничего не мог толком объяснить. «Мне ствашно, мне ствашно», — вот и всё, чем он мог выразить чувство, в анализе которого запутался бы самый утонченный психолог. Страх, сковавший ребенка не меньше матери, был старше любых инстинктов, древнее самого человеческого рода. Неразумные клетки его юного тела, инертные минералы в костях и крупицы железа в крови откликнулись на первобытный ужас, который испытали все живые существа, когда в опасной борьбе за выживание впервые обрели право на жизнь. И теперь, спустя бесчисленные миллионы лет, это право оспаривал позабытый враг, чье поражение на заре сотворения мира и превратило чудо жизни в необъяснимую реальность.

Сквозь остатки сна, несмотря на пережитое потрясение, миссис Лейн с холодной ясностью осознала, что исчезнувшая аномалия (самого этого слова она, будучи в полузабытьи, не подобрала и не смогла бы объяснить свою хрустальную интуицию) погибла при первой же младенческой попытке сделать первый шаг и пойти. В тишине ее памяти всплыл приглушенный, едва различимый шорох крадущихся шагов; ей вспомнилось, что темнота перед грохотом не была пустой — в ней таились удушливые конвульсии боли и бесплодных усилий. Осторожные, едва слышимые звуки движений этого существа до того, как оно рухнуло и обратилось в ничто, странно напоминали первые шаги младенца.

Все эти впечатления залегали куда глубже памяти или интуиции. Это было непосредственное знание, сродни мистическому откровению, передающееся напрямую от одного материального объекта другому. Не разум говорил с разумом, а материя с материей. Безмолвная весть страха, прозвучавшая в ночи, была древнее любого разума. Какая уродливая ошибка времени пробилась сквозь тьму позабытых веков лишь для того, чтобы споткнуться при первых же неуклюжих движениях и погибнуть в муках, тщетно стремясь к недостижимому свету? Ибо это существо испытывало нечто равное боли, хоть и не обладало разумом; неистовое предсмертное страдание до сих пор сковывало замерший воздух и леденило память о его кончине. Как и непосредственный опыт — то, что не познается и не ощущается, а проживается, передаваясь от одного мертвого атома к другому. Чья неосмотрительная рука отодвинула засов, отделявший это полусотворенное нечто от жизни, которую оно слепо жаждало?

Миссис Лейн решила списать все на кошмар, хотя до мозга костей чувствовала, что случившееся было пугающе реальным. Она унесла мальчика к себе в постель и вскоре убаюкала его. Сама же уснуть не смогла. Чтобы вернуть уверенность, она погасила лампу, водруженную на привычное место у изголовья, и раздумывала, не встать ли ей в темноте и не перенести ли светильник обратно на комод — исключительно ради того, чтобы доказать себе собственное бесстрашие. Благоразумие победило, и она лишь плотнее прижалась к сыну. В доме мог объявиться еще один «кошмар» (она старательно избегала давать нарушителю покоя более осязаемые имена), и ей не хотелось оказаться застигнутой врасплох. Ощущение безотчетного страха, а вместе с ним и непонятный холод окончательно исчезли, будто причина ночного переполоха и впрямь умерла, обратившись в нечто меньшее, чем прах.

Незадолго до рассвета она забылась сном. Сколько времени она провела вне мира живых, миссис Лейн определить не могла, но полагала, что меньше трех четвертей часа. Проснулась она от внезапного толчка и ощущения, будто ее душат. Воздух был отравлен слабым, но отчетливым запахом тления. Сквозь настежь раскрытую дверь детской ей сразу бросился в глаза яркий прямоугольник солнечного света на полу. Том крепко спал рядом, с виду совершенно здоровый, разве что дышал чуть громче обычного. Сон как рукой сняло; в то же мгновение мать заметила, что полоса света сияет как-то необычайно пронзительно, а верхняя губа мальчика, которой касалось его дыхание, окрасилась в явственно желтый цвет. Первая мысль, хоть под ней и не было никакой логической основы, была о том, что на кухне травит газовая плита, заполняя дом смертоносным угарным газом.

Не тратя времени на проверку своей версии, она схватила Тома и выбежала на улицу. Затем вернулась и распахнула настежь все окна и двери бунгало. Слабое дыхание распада отравляло воздух повсюду, а сильнее всего оно ощущалось в комнатах, залитых лучами раннего солнца, едва улавливалось там, куда свет еще не проник, и едва-едва различалось в темных чуланах.

С момента восхода прошло всего несколько минут. К тому же было воскресное утро — да не простое, а Пасхальное. Вызвать водопроводчика или мастера из газовой службы нечего было и думать. Миссис Лейн, находчивая, как и большинство женщин, чьи мужья проводят половину жизни вдали от дома, решила довериться пожарной охране и обратилась к ним за помощью. Дежурный, зевая на том конце провода, пообещал немедленно выслать двоих ребят. Пока помощь была в пути, миссис Лейн успела кое-как, но вполне прилично одеть Тома и одеться сама.

Явившиеся на выручку пожарные были настроены скептически, если не сказать цинично. Они со знанием дела, поводя носами, обошли дом, не нашли ничего подозрительного и заявили об этом прямым текстом.

— Ваш муж только прошлую ночь отсутствовал? — спросил один из них, желая проверить рассказанную миссис Лейн историю.

Она подтвердила его догадку, но добавила, что оставаться одной для жены офицера — дело привычное.

— Да у вас просто нервишки разгулялись, вот и всё, — успокоил ее пожарный. — Попросите завтра вечером какую-нибудь соседку переночевать с вами. Никакого газа здесь нет.

— Хорошо, — ответила она, чувствуя себя немного глупо. Но тут ее пронзило острое предчувствие опасности, и она решилась рассказать о своем «кошмаре», о котором до сих пор помалкивала. Пожарные слушали вежливо, ухмыляясь лишь в пределах дозволенного. Но когда взволнованная молодая мать завершила свой рассказ чисто женской мольбой заглянуть под кровать в детской, они не выдержали и грохнули со смеху.

— Ладно, хозяйка, — согласились они. — Была не была.

Увидев кроватку высотой фута в три, ножки которой скрывал редкий мексиканский подзор из тканого конского волоса, они покатились со смеху. Мысль о том, что грабитель или какой-нибудь хищный зверь ухитрился бы спрятаться под детской постелькой, вконец растравила их чувство юмора. Тем не менее они пообещали спасти попавшую в весеннюю беду мать и, как истинные пожарные, сдержали слово. Зайдя с двух сторон, они опустились на четвереньки и просунули головы под свисающий подзор, все еще клокоча от сдерживаемого хохота, точно молодые бычки. И вдруг обмякли и замерли. Миссис Лейн вытащила их бездыханные тела на веранду и бросилась к телефону вызывать врача.

Пожарные пришли в себя еще до приезда доктора.

— Что это меня шарахнуло, Джо?

— Сам хотел спросить, — отозвался напарник. — Тебя тоже накрыло?

— А то как же! Слышьте, хозяйка, а вы, кажись, насчет газа-то правы были. Видать, он понизу стелется.

— Но вы же сами сказали, что все трубы и краны в полном порядке, — возразила миссис Лейн. — Это не может быть газ.

— А что ж тогда у пацана под кроватью сидит? — подозрительно спросил один из них. — Меня с кондачка в нокаут не отправишь.

— Насколько я знаю, там ничего нет. Разве что... — спохватилась она, — если не считать яйца.

— Яйца? Какого еще яйца?

— Да обыкновенного, пасхального. Я вчера покрасила дюжину и одно спрятала под кроватку сына, чтобы он утром его нашел.

— Ах, так вы пригласили нас на праздничный пасхальный завтрак? — саркастически протянул пожарный. — А нам с Джо показалось, что мы угодили на пирушку бутлегеров. Из каких это вы закромов такие яйца берете?

— Из курятника, разумеется. Обычные куриные яйца. Вы не заметили, зеленое там лежало?

— Зеленое! — с отвращением повторил Джо. — Послушайте, милочка, вы что нам тут зубы заговариваете? У меня уже руки чешутся полицию вызвать.

Договорить Джо не дал приехавший доктор.

— Вы, к счастью, опоздали, — объяснила миссис Лейн. — Им уже лучше.