Переводчик Евгений Юрьевич Шешин

© Джон Китс, 2021

© Евгений Юрьевич Шешин, перевод, 2021

ISBN 978-5-0053-3788-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От переводчика

Velut arbor aevo¹

(Horace, Odes, i. xii, st.45)

A fiery soul, which working out its way,

Fretted the pigmy body to decay:

And o’er inform’d the tenement of clay²

(John Dryden, Absalom and Achitophel, I, 156—158)

Лорд Байрон был одним из первых, кто озвучил проблему стиля, сводимого исключительно к языку, указав на серьезную уязвимость для критики тех творений Китса, в которых он обращается к античности и её героям. Строфа 60 одиннадцатой песни «Дон Жуана» всецело посвящена бедняге (poor fellow) Китсу, чей рассудок показался Байрону странным (Tis strange the mind), а выпавший жребий – несчастливым/неуместным (His was an untoward fate). Странность и неуместность «сраженного наповал одной критической заметкой» (who was kill’d off by one critique) Китса кроются, согласно неапологетичному снобу (по современной характеристике, выданной Байрону Independent), в том, что он (Китс) «…не зная Греческого <языка>, удумал толковать о греческих богах примерно так, как, мнилося, они и разговаривать должны» (without Greek /Contriv’d to talk about the gods of late,/Much as they might have been suppos’d to speak³).

К чему ворошить весь этот быльем поросший пепел известной контроверзы? Но ведь Байрон заставляет задуматься, – и в первую голову переводчиков Китса, т. к. именно они, надо полагать, и призваны свыше дабы уловить интонацию переводимого текста и, адекватнейшим образом выразив замысел автора, снабдить благодарного читателя надежным ориентиром. Ничего нет удивительного и в том, что, для лучшего понимания стилистических особенностей античных фантазий Китса, переводчик обратился к его первым критикам. Здесь, правда, следует сказать, что приведенное выше суждение Байрона относительно ««одной критической заметки»» надлежит считать весьма и весьма далеким от реальности: Китс был ««сражен наповал»» не критикой, а туберкулезом (который свел в могилу и мать поэта, и его младшего брата Тома). Что же касается критиков, то их, помимо Байрона, было не так много. Заметки во «вражеских» изданиях (исповедовавших идеологию тори, оппонентами которой были Китс и его литературные друзья – Ли Хант, Уильям Хэзлитт и др.) отличались солидным и обстоятельным подходом и потому навряд ли могли серьезно задеть Китса. Оскорбления наносил как раз Байрон – в приватных письмах (с сентября по декабрь 1820) своему респектабельному издателю и близкому другу Джону Мюррею⁴, которые Китс, разумеется, не читал и читать не мог. Да и «Дон Жуан» увидел свет в 1824 году, три года спустя трагической кончины автора «Эндимиона». Приведем отрывок из письма Китса, в котором он сам говорит о диаметрально противоположных байроновским эстетических установках. Так в сентябре 1819 Китс пишет своему брату Джорджу (предварительно сообщив ему о счастливом избавлении от «навязчивой боли в горле»: «Ты говоришь о Лорде Байроне и обо мне – между нами настолько большая разница. Он описывает то, что видит, а я – то, что в моем воображении. Моя задача наитруднейшая.» (You speak of Lord Byron and me. There is this great difference between us: he describes what he sees – I describe what I imagine. Mine is the hardest task⁵). Если же вернуться к теме якобы убившей Китса критики, то и здесь находим совершенно недвусмысленную оценку событий самим поэтом. В письме Джорджу от 29 октября 1818 он говорит: «Это – всего-навсего сиюминутно: думаю, что после смерти я буду среди Английских Поэтов. Теперь же, будучи вопросом злободневным, попытка «Quarterly» сокрушить меня лишь сделала меня более известным, а среди книголюбов стало обычным говорить: «Спрашивается, с чего это «Quarterly» решило у самое себя перегрызть глотку».» (This is a mere matter of the moment: I think I shall be among the English Poets after my death. Even as a matter of present interest, the attempt to crush me in the «Quarterly» has only brought me more into notice, and it is a common expression among book-men, «I wonder the «Quarterly’ should cut its own throat⁶).

Итак, мы видим, что критика, сколь бы резкой она ни была, совсем не беспокоила поэта. Волновался впоследствии сам Байрон, о чем он и пишет в письме Мюррею 26 апреля 1821, спустя всего два месяца после кончины Китса: «Правда ли – Шелли пишет мне, что бедный Джон Китс (NB: не Джонни Китис, как Байрон любил называть его при жизни – прим. переводчика, выделено мной. – Е.Ш.) скончался в Риме из-за критики „Quarterly Review’“? Я очень сожалею об этом – хотя я думаю, что он как поэт сел не в тот экипаж, а запашок Предместья со <всей этой его> тарабарщиной на Кокни и стремление версифицировать Пантеон Тука⁷ и Словарь Лемприера⁸ <вконец> испортили его. – По опыту знаю, что злая критика действует на незрелого автора как настойка Болиголова – меня однажды так приложили – я был отправлен в нокдаун (имеется ввиду уничижительная критика байроновской сатиры „Английские Барды и Скотч-ревьюеры“ (1809) в заметке, опубликованной Генри Брумом⁹ в „Эдинбургском Обозрении“, которая, впрочем, только способствовала росту популярности автора Чайльд Гарольда. – прим. переводчика) — но я снова встал на ноги. – И обошлось без разрыва кровеносного сосуда – я только махнул три бутылки кларета и начал писать ответ – да в той Статье и не было ничего такого, за что я мог бы невозбранно настучать Джеффри¹⁰ по голове самым что ни есть благороднейшим образом.» (Is it true – what Shelley writes me that poor John Keats died at Rome of the Quarterly Review? I am very sorry for it – though I think he took the wrong line as a poet – and was spoilt by Cockneyfying and Suburbing – and versifying Tooke’s Pantheon and Lempriere’s Dictionary.– I know by experience that a savage review is Hemlock to a sucking author – and the one on me – (which produced the English Bards &c.) knocked me down – but I got up again. – Instead of bursting a blood-vessel – I drank three bottles of claret – and began an answer – finding that there was nothing in the Article for which I could lawfully knock Jeffrey on the head in an honourable way¹¹).

Можно сказать, что неприязнь Байрона и, как следствие, неприятие им эстетических установок и самой поэзии Китса были вызваны целым рядом причин, среди которых и различное социальное положение, и круг общения, и литературные предпочтения двух ярчайших представителей романтизма. Байрон был аристократ «шести футов росту и <вдобавок> лорд» (как отмечал сам Китс, давая оценку одной благосклонной к Байрону критической статьи). Китс принадлежал к «среднему классу», испытывал денежные затруднения и был убежден, что именно «лордство» Байрона является главнейшей причиной его столь оглушительной литературной славы. Если говорить об эстетических позициях, то и здесь видим существенные расхождения: Байрон с пиететом относился к XVIII столетию, которое называют «Августовским веком» английской поэзии или веком классицизма. Александр Поуп был для Байрона безусловным авторитетом. Китс, напротив, был настроен критично, а в пространном солилоквиуме, названном им «Сон и Поэзия» (Sleep and Poetry), не пощадил «злосчастное и богомерзское племя кустарей, Поэзии надевших маску» (A thousand handicraftsmen wore the mask/ Of Poesy. Il-fated, impious race!), имя которым легион, «сновавших туда-сюда с обветшанным штандартом, усеянным девизами пустозвоннейшими с крупно намалеванным одним лишь именем – Буало» (they went about,/Holding a poor, decrepid standard out/Mark’d with most flimsy mottos, and in large/The name of one Boileau¹²). Именно атака на досточтимого Поупа и вызвала ярость Байрона: следует повнимательнее вчитаться в дошедшие до нас материалы, поскольку современные трактовки конфликта Byron vs. Keats склонны обрываться, так сказать, на полуслове, ограничиваясь, по-сути, скетчем Харлоу¹³, представляющем, как кажется, несколько преувеличенный портрет пресловутого сноба, с презрительной полуусмешкой встречающего выход в литературный свет головастика Озерного и первейшего поэта ненавистного Кокнидема¹⁴. В 1833 г. вышло 17-ти томное издание произведений Байрона (The Works of Lord Byron: With His Letters and Journals, and His Life, by Thomas Moore, Esq.). Том № XV содержит любопытнейшие материалы, а именно: значительную часть задуманного Байроном памфлета, который, будучи набран уже в 1820 г., так никогда и не был полностью издан. Этот набросок озаглавлен как «Некоторые замечания по поводу Статьи в № XXIX Blackwood’s Magazine’, август 1819», имеет дату и место написания, проставленные самим автором: Равенна, 15 марта 1820 г. Эпиграфом служит обращенье ведьм из Макбета к Гекате (Акт III, сцена 5): Что? Как, Геката? Хмуришь брови ты. (Why, how now, Hecate? You look angrily). В этом довольно пространном сочинении находим ключ к пониманию истинного отношения Лорда Байрона к поэзии Китса и того враждебного настроя, который либо трактуется крайне однобоко в духе классового противостояния блистательного аристократа и выходца из низов восточного Лондона, при этом утверждается (см. сноску 13), что последний «просто завидовал успеху Байрона» (And there is also the simple envy Keats felt over Byron’s success), либо и вовсе рисуются фантастические картины, как например в главе о Китсе в «Истории английской литературы», написанной советским литературоведом Р.М.Самариным. Причем в последнем случае даже цитируемый автором перевод Г. Шенгели упоминавшейся нами пресловутой строфы из «Дон Жуана» явно «вплетен» в общую идеологическую канву, а полупрезрительная полудружеская интонация Байрона намеренно сглажена. У Самарина Китс, за которым «с возрастающим интересом» следят возмущенные «оголтелой травлей» Байрон и Шелли, показан как стремящийся избыть в себе «быстропреходящие… явления реального мира» – «для жизни, содержанием которой будет борьба». Помимо этого, как философ Китс проходит у Самарина по разряду «стихийного материалиста», преодолевая в себе самом не только быстропреходящие явления реальности, но и «абстрактно-туманную поэзию реакционной Озерной школы» с её «религиозной дидактикой и мистическими восторгами»¹⁵. Но вернемся к памфлету Байрона. Как отмечает Г. Бакстон-Форман, «этот памфлет конечно представляет собой, главным образом, ответ на некоторые утверждения одного из Блэквудских мясников в отношении самого Байрона; однако, благородный лорд, чувствуя себя уязвленным нападками одного человека, пошел крушить всё и вся вокруг, нанося яростные удары как не имевшим к нему касательства, так и оскорбившим его персонам, точно также он вел себя за одиннадцать лет до этого, опубликовав свою статью «Английские Барды и Скотч-ревьюѐры»» (English Bards and Scotch Reviewers); а Китсу досталось ни за что»»¹⁶. Китсу «досталось» за «Сон и Поэзию» и Александра Поупа: именно отрывок про «кустарей, надевших маску Поэзии» больше всего разъярил Байрона: он приводит в своем памфлете именно это место, да ещё подчеркнув особенно возмутившие его слова и выражения. Приведем этот отрывок так, как это сделал Байрон в середине марта 1820 г.:

 
But ye were dead
To things ye knew not of – were closely wed
To musty laws lined out with wretched rule
And compass vile; so that ye taught a school
Of dolts to smooth, inlay, and chip¹⁷, and fit,
Till, like the certain wands of Jacob’s wit,
Their verses tallied. Easy was the task¹⁸
A thousand handicraftsmen wore the mask
Of poesy¹⁹. Ill-fated, impious race,²⁰
That blasphemed the bright lyrist²¹ to his face,
And did not know it; no they went about,
Holding a poor, decrepit²² standard out
Mark’d with most flimsy mottos, and in large
The name of one Boileau!²³
 

 
[…Вы мертвых глуше пребывали
К вещам, о коих и не знали, —
Законам обручèнны лишь замшелым:
Всё по линейке омерзелой
Учили олухов науке обрезать,
Лощить до блеска, с припуском вшивать,
Чтоб наскорнячили они стишков без счета —
Се кустарей нечèстливых бесславная работа,
Под маскою Поэзии сокрытых,
Хулящих светлаго как тот ручей Пиита,
Не ведающих что творят, снующих,
Штандарт обвèтшанный торжественно несущих:
На нём, – в девизах хлипких, – разнесло
Одно лишь имя – Буало!]
 

Сразу за этим отрывком, в качестве баланса (as a balance to these lines), Байрон приводит и небольшой кусок из самых первых стихов Александра Поупа (from Pope’s earliest poems), причем выбрав наугад (taken at random) такой образец, какой был создан мэтром классицизма в возрасте Китса. Таким образом, мы видим, что Байрон, который всегда всей душой любил и почитал поэзию Поупа (<…> have ever loved and honoured Pope’s poetry with my whole soul <…>²⁴) стремится не к безосновательным оскорблениям в адрес Китса, а к своеобразной дуэли, к честному поединку: ему хочется, чтобы все увидели ту громадную, на его взгляд, разницу между прославленным и любимым им поэтом и опусом молодого человека, который учится писать стихи, начавши с обучения этому искусству <других> (<…> of a young person learning to write poetry, and beginning by teaching the art <…>²⁵). Поуп для Байрона – тот, у кого Английская лира зазвучала наиболее гармонично. Китс же – головастик Озерный, юный последователь шести или семи новейших поэтических школ, в которых он научился писать такие строчки (<…> a tadpole of the Lakes, a young disciple of the six or seven new schools, in which he has learnt to write such lines <…>²⁶). Однако прежде чем обрушиться на Китса, Байрон куда более подробно говорит о влиянии на современную ему английскую поэзию со стороны снискавшего себе дурную славу триумвирата, известного, в их единой ипостаси, как «Озерные Поэты», а порознь – под именами Саути, Вордсворт и Кольридж. (the notorious triumvirate known by the name of «Lake Poets’ in their aggregate capacity, and by Southey, Wordsworth, and Coleridge, when taken singly²⁷