John Dickson Carr

A GRAVEYARD TO LET

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1949

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© Е. Н. Скляренко, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

Глава первая

Недаром гениальный, хоть и рано покинувший нас О. Генри называл Нью-Йорк Багдадом-в-Подземке. Здесь случаются истории не менее причудливые, чем в «Тысяче и одной ночи», и куда чаще, чем можно было бы предположить.

Возьмем, к примеру, достойное сожаления поведение сэра Генри Мерривейла…

Но давайте прежде познакомимся с нашими героями, жизненные пути которых по прихоти случая пересеклись в упомянутом метрополитене в тот на редкость душный полдень понедельника, шестого июля. Сам сэр Генри Мерривейл – в твидовом кепи и костюме для гольфа, который выглядел эстетическим недоразумением даже без учета внушительной комплекции его владельца, – прибыл в Нью-Йорк на борту «Мавритании».

Столбик термометра застыл на отметке девяносто восемь^[1]. Линия горизонта нижнего Манхэттена в ослепительном солнечном свете вспучилась на фоне белесого неба, словно вскипающее молоко. К половине третьего, когда лайнер высадил всех пассажиров, сэр Генри уже успел изрядно утомиться от бесконечных фотосессий и интервью. Все это время он рассуждал о международной обстановке с такой непринужденной откровенностью, что у репортеров даже появилось нечто вроде угрызений совести.

– Постойте, сэр! – перебил его один из журналистов. – Вы ведь готовы подтвердить свои слова? Или все это не для печати?

– Ох, сынок! – раздраженно махнул рукой Г. М. – Если я назвал кого-то мерзавцем, значит он и есть мерзавец. Что тут непонятного?

– Послушайте! – простонал фотограф, ерзавший позади камеры, как снайпер в засаде. – Но вы же говорили, что вам нравится наша страна?

Из-под своих огромных очков Г. М. метнул на несчастного такой злобный взгляд, что к получившемуся снимку так и просилась подпись: «Награда за поимку – пять тысяч долларов».

Вдобавок он снял кепи, и его лысина зловеще блестела на солнце. Фотограф снова издал сдавленный стон.

– Послушайте! Я хочу, чтобы ваше лицо выражало радость!

– Так оно и выражает ее, черт возьми!

– Каковы ваши планы, сэр Генри?

– Ну… в ближайшее время, – задумчиво протянул великий человек, – собираюсь навестить одну семью в Вашингтоне.

– Но разве вам не хочется немного задержаться в Нью-Йорке?

– Хотелось бы. – На лице Г. М. промелькнуло выражение, которое главный инспектор Мастерс, окажись он поблизости, немедленно распознал бы как смесь ностальгии с дьявольской проказливостью. – С удовольствием бы навестил парочку старых друзей. Может, даже заглянул бы на «Поло Граундс»…^[2]

– «Поло Граундс»? – раздался голос из толпы. – Но вы ведь англичанин!

– Угу.

– И вы разбираетесь в бейсболе?

У Г. М. челюсть отвисла от возмущения. Это было все равно что спросить у покойного Эндрю Карнеги^[3], знает ли он что-нибудь о публичных библиотеках.

– Разбираюсь ли я в бейсболе? – взревел он – Разбираюсь ли я в бейсболе?! – Подтянув штаны, он поманил к себе репортеров. – А ну-ка гляньте сюда!

Примерно в то же время один из упомянутых им друзей находился совсем неподалеку (если мерить по прямой) от места, где великий человек раздавал интервью. Мистер Фредерик Мэннинг, основатель фонда, носящего его имя, вошел в головной офис банка «Токен» и спустился в депозитное хранилище.

Он вышел оттуда минут через двадцать, держа в руках внушительно разбухший портфель. Солнечные лучи расчертили нижний Бродвей на яркие квадраты и слепили глаза, отражаясь от желтых и зеленых такси. Мистер Мэннинг задержался на мгновение возле коринфской колонны у парадного входа и раздраженно чертыхнулся. Он принадлежал к тем людям, кожа которых начинает шелушиться, не успев покраснеть, поэтому солнца не выносил.

Фредерику Мэннингу исполнился пятьдесят один год. Он был чуть выше среднего роста, худощав, седовлас, с ярко-голубыми глазами, выражение которых было трудно прочесть. Его считали хорошим бизнесменом, хотя он давно передал финансовые дела своему адвокату. Сам Фредерик Мэннинг был скорее светским человеком, со склонностью к научным штудиям.

– Ладно, – вздохнул он и, выдержав паузу, с выражением продекламировал строфу из Мильтона, заставив вздрогнуть нескольких прохожих. Затем, сохраняя невозмутимость, остановил такси.

Добравшись до своего клуба, расположенного в одном из самых престижных районов города, он пообедал там в одиночестве. В связи с неприятными событиями, которые вскоре должны были развернуться, стоит отметить, что мистер Гилберт Байлз, прокурор округа Нью-Йорк, также являлся членом этого клуба. Пресса называла его не иначе как «наш элегантный окружной прокурор». Сидя за столиком в противоположном конце зала, он бросил в сторону Мэннинга несколько любопытных взглядов.

Однако Мэннинг, погруженный в свои мысли, по-видимому, даже не заметил старого знакомого. Он едва притронулся к еде и не отрывал взгляда от почтового конверта, на обороте которого записывал в столбик цифры. После некоторого колебания он дважды вывел: «Лос-Анджелес».

– Кофе, сэр? – осведомился официант.

– Недостаточно хорош, – пробурчал Мэннинг и решительно перечеркнул написанное.

– В таком случае позвольте предложить вам что-нибудь другое, сэр?

– А? – рассеянно отозвался Мэннинг и аккуратным почерком написал: «Майами».

– Если вы не хотите кофе…

Фредерик Мэннинг словно очнулся. В голубых глазах на худом розоватом лице, обрамленном серебристыми прядями, вспыхнула прежняя живая искра – та самая, что выдавала в нем незаурядную натуру. Он скомкал конверт и отбросил его в сторону.

– Простите, – произнес он с улыбкой, которую многие считали неотразимой. – Конечно кофе.

Спустя некоторое время Мэннинг уже шагал, обливаясь потом, к «Любар-Билдинг», что на углу Пятьдесят пятой улицы и Медисон-авеню.

Его офисы, занимавшие двадцать второй этаж этого здания, имели всего одну входную дверь. На ее стеклянной панели красовалась скромная табличка с позолоченной надписью: «Фонд Фредерика Мэннинга». Эта табличка вызывала в памяти школу Фредерика Мэннинга – благотворительное учреждение, существующее исключительно на частные пожертвования, – где учеников пытались приобщить к изящным искусствам. По общему мнению, у Мэннинга было две страсти, и одной из них была именно эта школа.

Прохладный кондиционированный воздух в холле подействовал на него умиротворяюще. Он вновь стал тем самым человеком, каким его знали родственники и друзья: собранным, спокойным и сдержанным. Однако неприятности начались, едва он открыл дверь.

– Мистер Мэннинг! – негромко окликнула его женщина средних лет, сидевшая за стойкой администратора, но больше напоминавшая школьную учительницу.

– Да, мисс Винсент?

Мисс Винсент выглядела встревоженной, что было необычно и, по мнению Мэннинга, неуместно для администратора. Не голос или жесты, а именно выражение ее глаз заставило его ускорить шаг и подойти к стойке. Однако он не забыл учтиво снять шляпу.

– Я подумала, что лучше предупредить, – почти прошептала она. – В вашем кабинете вас ждет дочь.

– Которая из них?

– Мисс Джин, сэр. – Мисс Винсент на секунду замялась. – И с ней мистер Дэвис.

Мэннинг, склонившийся к мисс Винсент, резко выпрямился. Она скорее почувствовала, чем увидела его раздражение при упоминании имени Дэвис – и знала, почему это вызвало такую реакцию. Тем не менее взгляд Мэннинга оставался непроницаемым, а голос – предельно спокойным.

– Моя секретарша на месте? – осведомился он.

– Да, мистер Мэннинг.

– Отлично. Благодарю вас.

Слева от него тянулся узкий коридор с ковровой дорожкой, по обе стороны которого располагались двери в небольшие офисы – стеклянные боксы с матовыми перегородками. Все здесь выглядело ультрасовременно и до отстраненности холодно. Мэннинг казался здесь чужим.

Дверь в его кабинет находилась в самом конце коридора. Подходя к ней, он бросил взгляд на пол – и презрительно поджал губы. Мраморный бюст Роберта Браунинга – единственное украшение его кабинета – служил дверным упором, удерживая створку приоткрытой.

Мэннинг, человек, чья ярость проявлялась исключительно в безупречно вежливой сдержанности, легко перешагнул через бюст и с той же подчеркнутой холодностью прикрыл за собой дверь.

– Здравствуй, папа! – раздался голос его младшей дочери – звонкий, но слегка дрожащий.

– Добрый день, сэр, – произнес мистер Хантингтон Дэвис-младший.

Напряженность, царившая в комнате, возникла не с приходом Мэннинга – она была здесь и до него. Но теперь с каждой секундой становилась все ощутимее.

Просторный квадратный кабинет располагался в углу здания, и, хотя в каждой его стене было по окну, из-за опущенных жалюзи в комнате царил полумрак. Мрачная серая мебель, включая массивный диван, выглядела так же аскетично, как блеклый ковер на полу и фотографии в металлических рамках, посвященные школе. Пока Мэннинг неторопливо вешал шляпу и усаживался за свой огромный письменный стол у окна, в кабинете стояла напряженная тишина.

– Папа! – наконец выпалила Джин Мэннинг, не в силах больше сдерживаться.

– Да, дорогая?

– Я хочу спросить тебя. И ты должен мне ответить. Пожалуйста!

– Разумеется, дорогая, – кивнул ее отец, ни разу не удостоив взглядом молодого Дэвиса.

Джин было всего двадцать один, и она была явно расстроена. Она сидела на диване в белом шелковом платье, поджав под себя одну ногу. Хотя Джин была очень хорошенькой – с золотистыми волосами до плеч, уложенными в прическу «паж», – в ней не было той однотипной, безликой красоты, из-за которой многие девушки в наши дни кажутся словно сошедшими со страниц одного и того же глянцевого журнала – прямиком на Пятую авеню.

Джин почти не нуждалась в косметике – возможно, благодаря легкому, но все же заметному загару. Ее голубые глаза смотрели прямо и открыто, хотя в этом взгляде и ощущалась какая-то детская наивность. Заданный ею вопрос человеку постарше наверняка показался бы неуместным.

– Это правда – то, что говорят? – звенящим голосом спросила она. – Что ты… завел шашни с этой ужасной женщиной?

На мгновение Фредерик Мэннинг растерялся.

Посторонний наблюдатель отметил бы: этот вопрос – именно этот – по-настоящему поразил его. Непонятное выражение мелькнуло в его глазах, челюсть напряглась, ноздри раздулись.

– Не считая, – холодно начал он, – выражения «завел шашни», которое я не одобряю, и эпитета «ужасная», который не соответствует действительности…

– О прекрати! – взмолилась Джин и стукнула кулачком по подлокотнику дивана.

– Прекратить что?

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я! – Она передернулась, словно по ее голой руке пробежал паук. – Ты… ты ведь ее содержишь?

– Разумеется. Я считаю это уместным в данном случае. Надеюсь, ты не шокирована?

– Нет! Конечно нет! – горячо ответила Джин. Само предположение, что ее можно чем-то шокировать, показалось ей оскорбительным – хотя на самом деле это было не так уж сложно. – Просто… прости, папа, но это выглядит… неприлично. Для человека твоего возраста…