John Galsworthy

«THE PATRICIAN»

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Глава I

Первые лучи утреннего солнца, ворвавшиеся в огромную, высокую комнату, – такую высокую, что ее сводчатый потолок нельзя было хорошенько рассмотреть при таком освещении, – точно с холодным любопытством скользили по ее стенам, заглядывали во все ее углы. Действительно, они могли открыть много интересного в странном убранстве этой комнаты, напоминавшем исторический музей.

Тут, в этой громадной столовой, одной из красивейших в Англии, были собраны все трофеи и старинные документы владельцев замка, доказывающие древнее происхождение семьи Карадоков. Кругом этой залы были сделаны новые пристройки, отреставрированы старые строения, но монументальная столовая замка Монкленд Коурта осталась в прежнем виде и сохранила в неприкосновенности свой старинный полу-монастырский характер. Однако, беспристрастные лучи утреннего солнца обнаруживали следы разрушения на всех этих предметах, составляющих гордость семьи Карадоков, как будто указывали те перемены, которые произошли в жизни владельцев замка.

Скользнув по строгим рисункам старинных ковров, обоев, мебели и по монументальному камину, луч солнца осветил потом современные предметы, попавшие в эту историческую залу, точно намеренно подчеркивая контраст настоящего с великим прошлым, отличавшимся аскетизмом и словно порицающим современных графов и графинь Карадоков за их уступки духу времени.

Часы проходили, но огромная столовая оставалась безмолвной и пустынной, пока солнце не взошло достаточно высоко и не осветило всей комнаты. Тогда только явились первые посетители. Это были три девушки, румяные, веселые и болтливые, с щетками в руках, энергично принявшиеся за работу. Затем пришли два лакея. Они постояли молча несколько мгновений, как бы обозревая комнату, и наконец, принялись накрывать на стол. Наконец, в дверь заглянула еще одна посетительница, маленькая девочка лет шести, в платье с широким кушаком и в переднике. Это была Энн Шроптон, дочь сэра Вилльяма Шроптона и леди Агаты, единственной замужней дочери лорда Валлейса из семьи Карадоков.

Маленькая Энн пришла посмотреть, нет ли чего-нибудь интересного в столовой. Это был ее обычный утренний визит. Девочка поднялась на цыпочки, надеясь что-нибудь высмотреть. У нее было круглое, маленькое личико с большими темными глазами газели, весело и открыто смотрящими на окружающий мир, и маленький, вздернутый носик, придающий ее личику какое-то особенно задорное выражение.

– Вон там сидит шмель, Вилльям, – обратилась она к лакею. Как вы думаете, не могу ли я приручить его, если посажу в свою стеклянную коробочку?

– Нет, я этого не думаю, мисс Энн. Берегитесь, он может вас укусить.

– Он меня не укусит.

– А почему?

– Потому что не укусит!

– Конечно… если вы так говорите.

– К которому часу заказан автомобиль? – вдруг спросила она.

– К девяти.

– Ну, так я поеду с дедушкой до заставы.

– А если он вас не возьмет.

– Но я все равно поеду.

– Конечно.

– Как вы думаете, Вилльям, будет дядя Евстафий выбран в парламент?

– Конечно.

– Как вы думаете, будет он хорошим членом парламента?

– Лорд Мильтоун очень умен, мисс Энн.

– Разве?

– А вы разве этого не находите, мисс Энн?

– И Чарльз тоже так думает?

– Спросите его.

– Вилльям!

– Что угодно?

– Я терпеть не могу Лондон. Я люблю этот дом, люблю Каттон и наш дом, люблю Пендридни и люблю Равентэм.

– Его сиятельство заедет в Равентэм по дороге, как я слышал.

– О, так он увидит прабабушку! Вилльям!..

– Вот мисс Уоллес.

В дверях показалась дама с добродушным бледным лицом.

– Пойдем, Энн, – сказала она.

– Хорошо, – ответила девочка.

Дверь тихо закрылась и в огромной комнате наступила тишина, какая бывает обыкновенно в минуты, предшествующие появлению хозяев. Вдруг накрывавшие на стол стали у стены. Вошел лорд Валлейс. Он медленно приближался к столу, не спуская слегка нахмуренных глаз с листка голубой бумаги, которую держал в руках. Лицо у него было строгое, борода и усы уже начали седеть, но держался он прямо, с какой-то солдатской выправкой. Вся его наружность носила отпечаток той самоуверенности, которая является результатом внутреннего удовлетворения условиями свой жизни и своими мыслями. Но, вместе с тем, все его движения указывали, что он не замечает окружающей обстановки, относясь к ней с тою особенною бессознательностью, которая характеризует людей, проводящих большую часть своей жизни на глазах общества и имеющих всегда под рукой весь необходимый механизм для своего материального существования.

Он рассеянно сел на свое место и, продолжая держать письмо перед глазами, начал есть то, что было поставлено перед ним. Заметив, что его старшая дочь Агата входит в комнату и садится рядом с ним, он сказал:

– Досадно уезжать в такую погоду.

– Сегодня заседание кабинета? – спросила она.

– Да, опять этот проклятый вопрос о воздушных шарах.

Темные глаза, резко выделявшиеся на нежном, тонком личике Агаты, были с беспокойством устремлены на буфет, где стоял поднос с кушаньями на особом приборе для разогревания. Она думала:

«Мне кажется, этот прибор лучше того, который был у меня… Хотела бы я знать, наконец, находит ли Вильгельм, в самом деле, этот прибор более удобным, чем прибор с горячей водой?..»

Тем не менее, хотя и занятая этими мыслями, Агата все же заставила себя обратиться к отцу и своим тихим, кротким голосом (ее движения и голос всегда были тихи и кротки, если ничто не угрожало благосостоянию ее мужа и детей) спросила его:

– Как вы думаете, разговоры о войне увеличивают шансы Евстафия?

Но отец не ответил ей. Он ласково кивал головой высокому, красивому молодому человеку, входившему в комнату.

Клод Френэ, виконт Гарбинджер, представлял собой так называемый нормандский тип. У него были правильные черты лица и слегка согнутый орлиный нос, но то, что было лишь слегка намечено в лице старика Валлейса, получало гораздо большую определенность в лице молодого человека. Он казался более уверенным в себе и в то же время как будто боялся сказать что-нибудь лишнее, тогда как старик, не замечая того сам, бессознательно держал себя так, точно он должен служить образцом для всех, и, действительно, внушал это окружающим.

За молодым человеком вошла высокая, представительная женщина с темными волосами, леди Валлейс. Ее старшему сыну было уже тридцать лет, а ей было немного более пятидесяти. По ее голосу, манере держать себя и говорить можно было догадаться, что некогда она считалась всеми признанной красавицей. Теперь она погрубела, но производила впечатление человека, обладающего избытком сил и энергии и не лишенного юмора. «Добрый товарищ» и «настоящая светская женщина», – эти слова, казалось, были написаны в каждой черте ее добродушного, веселого и все еще красивого лица. Это она ответила на вопрос Агаты:

– Конечно, моя милая. Угроза войны – самое лучшее, что может быть для Евстафия. Лорд Гарбинджер кивнул головой в знак согласия и обратился к Агате:

– Между прочим, вы знаете, что Бребрук будет выступать по поводу войны. Слышали вы его когда-нибудь, леди Агата? Он начинает так:

«Мистер спикер, я встаю, и вместе со мной встает демократический принцип».

Но Агата только улыбнулась на его слова. Она думала в эту минуту:

«Если я позволю Энн поехать на автомобиле до заставы, то завтра она потребует еще чего-нибудь.»

Леди Агата не интересовалась общественными делами. Вся унаследованная ею властность характера обращалась поэтому на домашние дела и выражалась в том, что она до мельчайших подробностей устанавливала домашний порядок и следила за его соблюдением. Это был своего рода культ, страсть, как будто она и в самом деле чувствовала себя воплощением идеи национального домашнего быта и передовым вождем патриотического движения в этом направлении.

Лорд Валлейс, покончив с завтраком, встал:

– Надо что-нибудь передать твоей матери, Гертруда? – спросил он, обращаясь к жене.

– Нет, я писала ей вчера.

– Скажи Мильтоуну, чтобы он обратил внимание на Куртье. Я слышал в прошлый раз, как он говорит. Он – недурной оратор.

Леди Валлейс, даже не присевшая за стол, проводила своего мужа до дверей.

– Кстати, – сказала она. – Я написала матери об этой женщине, Джоф.

– Разве это было так нужно? – спросил он.

– Я думала… меня это все-таки беспокоит. Мать, ведь, имеет некоторое влияние на Мильтоуна.

Лорд Валлейс пожал плечами и, слегка притронувшись к руке жены, вышел. Его тоже немного тревожило то, о чем говорила ему жена, но он, вообще, не любил беспокоить себя ничем и поэтому тщательно избегал думать о чем-нибудь неприятном. Он не принадлежал к числу людей, обладающих чувствительными нервами, и даже могло показаться, что он совсем лишен чувствительности, что, впрочем, часто наблюдается у людей его класса. Он находил, что злободневные вопросы причиняют ему и так достаточно беспокойства, и увеличивать это беспокойство не зачем. Старший сын давно уже являлся для него загадкой, от разрешения которой он отказывался, в особенности в той области, которая касалась женщин.

Выйдя в переднюю, лорд Валлейс на мгновение остановился, вспомнив, что еще не видел своей младшей и любимой дочери.

– Леди Барбара уже встала? – спросил он.

Узнав, что она еще не выходила, он надел плащ, который подал ему дворецкий Симонс, и вышел на крыльцо, украшенное белыми каменными изображениями соколов, эмблемы Карадоков.

Звонкий голосок маленькой Энн, сидевшей в автомобиле, позвал его:

– Иди сюда, дедушка!

Лорд Валлейс невольно состроил гримасу. Слово «дедушка» как-то странно звучало в ушах этого пятидесяти шестилетнего человека, далеко не чувствовавшего себя стариком. Махнув рукой маленькой Энн, он спросил:

– Тебя послали сюда?

– Нет, я сама пришла.

Шум автомобиля прекратил дальнейший разговор.

Лорд Валлейс сам управлял машиной твердой и уверенной рукой, и, хотя неожиданное заседание кабинета, нарушавшее его праздничный отдых, было ему неприятно и даже вызывало некоторое беспокойство, он все же наслаждался поездкой в это раннее летнее утро. Автомобиль быстро и плавно катился по ровной дороге, обсаженной деревьями, и теплый, мягкий ветерок приятно обвевал его. Рядом с ним сидела девочка, молчаливая и притихшая. Ехать в автомобиле было для нее величайшим наслаждением, тем более, что дома это удовольствие ей запрещали. Личико ее выражало величайший восторг, и она только однажды нарушила молчание, когда автомобиль замедлил ход вблизи ворот парка, и у сторожки она увидела маленькую девочку Сузи, дочь сторожа.

– Привет, Сузи! – крикнула ей Энн.

Ответа не последовало, но маленькое, бледное личико Сузи выражало столько смирения и преданности, что даже лорд Валлейс вообще, не наблюдательный от природы, заметил это с чувством некоторого удовлетворения.

«Нет, чтобы не говорили, а наша страна в корне здорова», – почему-то подумал он.