Глава

Джин Страттон-Портер

ПЕСНЬ КАРДИНАЛА

Повесть

Перевод с английского

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Перед вами «Песнь кардинала» — первая книга американской писательницы и натуралиста Джин Страттон-Портер (1863–1924). В начале XX века её романы расходились миллионными тиражами: один только «Веснушки» (1904) разошёлся почти в два миллиона экземпляров, а к 1910-м годам общая аудитория её книг достигала пятидесяти миллионов читателей по всему миру. Её произведения переведены более чем на двадцать языков, а восемь из них были экранизированы.

Страттон-Портер выросла на ферме в Индиане, младшей из двенадцати детей. Детство, проведённое среди лесов и болот, навсегда определило её путь: она стала не только писательницей, но и фотографом дикой природы, страстным защитником окружающей среды. В 1917 году она добивалась законодательной охраны Лимберлостского болота, того самого места, которое стало главной сценой для многих её книг. Всё её творчество пронизано убеждением, что общение с природой, ключ к нравственной чистоте.

«Песнь кардинала» (1903) — это поэтичная и трогательная история жизни птицы, красного кардинала, от вылупления из яйца в Лимберлостском болоте до первых шагов во взрослой жизни, первой любви и создания семьи. Это не просто повествование о птице. Это гимн красоте и хрупкости мира вокруг нас, написанный с точностью натуралиста и теплотой романиста.

Книга, помимо прочего, была призвана повлиять на отношение охотников к диким птицам. В центре сюжета не только пернатый герой, но и фермер Абрам, в котором Страттон-Портер воплотила любовь к своему отцу, Марку Страттону. Старик, чьё сердце оттаивает при виде алой птицы, становится голосом автора, напоминая, что подлинная красота и радость жизни в умении видеть и беречь.

В этом издании мы стремились передать живой, образный язык оригинала, избегая тяжеловесных конструкций и сохраняя атмосферу американской глубинки начала XX века. Перед вами не сухой пересказ, а литературная проза, которая, надеемся, подарит вам то же чувство удивления и восторга перед миром природы, какое испытывал сам Кардинал, распевая свою песню на ветвях старого сумаха.

ПЕСНЬ КАРДИНАЛА

В любящую память о моём отце Марке Страттоне

«Для него каждое творение Божие открывало новую, доселе неведомую красоту».

Глава 1

— Бодрей! Бодрей! — ликовал Кардинал.

Он носился по апельсиновой роще, выискивая к завтраку слизней, а в промежутках раскачивался на ветках и разносил над землёй свою весть: бодрость и надежду. Песня его переливалась радостью, для него настала пора праздника, беззаботной игры. Южный мир был залит солнцем, пестрел цветами, ломился от плодов и кишел насекомыми, никаких забот, только купайся, пируй и радуйся жизни. Неудивительно, что песня его звучала как обещание будущего счастья: всё прошлое Кардинала было соткано из него.

Кардиналу едва исполнился год, но хохолок у него взлетал высоко, бородка топорщилась чёрной щетинкой, а размерами и окраской он был просто чудом. Старые отцы семейств, пережившие не один перелёт, рядом с ним казались мелкими, а их оперение, линявшее сезон за сезоном, выглядело тусклым. Когда он мчался меж деревьев на своих стремительных крыльях, казалось, будто по роще проносится живое пылающее сердце.

Прошлым летом Кардинал вылупился далеко на севере, в птичьем раю, Лимберлосте. Там на тысячи акров тянутся чёрные трясины под летним зноем и зимними снегами. Мутные заводи, кочкарники, высокие топи. Лесные великаны тянутся к небу или, обросшие бархатистой слизью, лежат в пятнистых солнечных плёсах, а подлесок почти непроходим. Болото было для птиц словно огромный накрытый стол. Дикий виноград взбирался к самым вершинам высоких деревьев, раскидывался над ветвями шатрами, а его свисающие гирлянды колыхались на ветру, точно шёлковая бахрома. Птицы нежились в тени, обдирали кору, собирали сухие завитки для гнёзд и лакомились пряными плодами. Стаями галдели они над дикими вишнями, набивали зобы красным боярышником, дикой сливой, папайей, ежевикой и мандрагорой. Ольха по краям болота манила тех, кто искал ягоды, а болотные травы и сорняки гнулись под тяжестью любителей семян.

Трясина кишела червями; всё болото пылало цветами, чьи краски и запахи притягивали несметные полчища насекомых и бабочек. Дикие лианы вспыхивали в кронах красным и золотым, а шмели и колибри наперебой грабили медоносные трубочки цветов. Воздух над дикими сливами и боярышником гудел от крыльев миллионов диких пчёл, и пчелоеды объедались до отвала. Тяжёлые болотные запахи привлекали тучи насекомых, а мухоловки кувыркались и метались в воздухе, гоняясь за ними. В каждом дупле ютилась колония летучих мышей. Под кустами грелись змеи. Водяные жители, пересекая лагуны, оставляли за собой сверкающую рябь. Черепахи неуклюже перебирались с бревна на бревно. Лягушки ловко перепрыгивали из одной заводи в другую.

Всё, что только водилось в этих краях, подземное, ползучее, плавающее, крылатое, можно было встретить в Лимберлосте; но превыше всех были птицы. Изысканные зелёные пеночки вили гнёзда в кронах, а красноглазые виреоны выбирали места пониже. Это была родина колокольчиковых птиц, вьюрков и дроздов. Там жили стаи чёрных дроздов, граклов и ворон. Сойки и пересмешники беспрестанно ссорились, болотные крапивники не умолкали ни на минуту. Иволги развешивали на ветках свои гнёзда-кошельки и вместе с танаграми пировали на шелковице и объедались насекомыми. По вечерам козодои бесшумно скользили на крыльях; лесные козодои затягивали жалобную песню, тянувшуюся далеко за полночь; совы наслаждались лунным светом и обилием добычи. На заре малиновки будили новый день призывом: «Бодрей! Бодрей!» — а чуть позже большие чёрные грифы взмывали в поднебесье или висели там, точно застывшие кляксы, высматривая пищу в Лимберлосте и его окрестностях. Гудение выпи разносилось по округе весь день, и поверх него прорывался скрежещущий крик голубой цапли, наводивший ужас на лягушек; изредка плач заблудившейся гагары, отбившейся от стаи во время северного перелёта, наполнял болото заунывными звуками.

Среди крон Лимберлоста сверкали птицы, чьи краски были ярче самого пышного цветка, обращённого к свету и воздуху. Лилии на трясине не были белее белых цапель, ловивших среди них рыбу. Самая спелая метёлка золотарника не так золотилась, как отполированное золото на груди иволги, качавшейся на ней. Сойки были синее зарослей аира, над которыми горланили. Вьюрки нежнее пурпуром, чем железница. На каждый горящий в Лимберлосте пучок лисичек приходился кардинал, пылавший на кусте ещё ярче. Их, может, и не было больше, чем других птиц, но ослепительная окраска и бесстрашный нрав создавали именно такое впечатление.

Кардинал вывелся в чаще шиповника и ежевики. Его отец был старым, крепким вдовцом, опытным и с переменчивым нравом. Это был самый крупный, самый задиристый красный самец во всём Лимберлосте, и среди себе подобных он царствовал безраздельно. Пересмешники, корольковые мухоловки и сорокопуты обходили его стороной, и даже вечно сварливые сойки не набирались смелости ему перечить.

Через несколько дней после последней утраты он увидел славную молодую самку, полную сил, и так ею увлёкся, что не давал ей покоя, пока она не приняла его ласк и не принесла первый прутик к дикой розе. Ей льстило стать подругой царя Лимберлоста; и если в глубине души у неё и шевелился мимолётный страх перед этим властелином, она его не показывала, потому что и сама была птицей не робкого десятка.

Гнездо она выбрала с настоящим вкусом и рассудительностью куда более опытной строительницы. Ни змее, ни белке нелегко было бы пробраться в ту колючую чащу. Едва белые ягодные цветы переставали манить тучи насекомых, как сладость роз привлекала их снова; а к тому времени, когда розы отцветали, в пределах досягаемости уже поспевали крупные сочные ягоды, и за ними тянулись охотники до еды. Строила она тщательнее, чем обычно. Гнездо вышло красивое, совсем не такое неряшливое, как у её родичей по всему болоту. В нём ясно чувствовалось стремление к форме чаши, а выстлано оно было аккуратно сухими травинками душистой болотной травы.

Но по-настоящему королева кардиналов отличилась, когда снесла первое яйцо. Она была здоровой, красивой птицей, полной любви и радости от своего первого гнезда, и настолько превзошла саму себя, что потом с трудом могла бы убедить кого-нибудь, что это и впрямь её работа. Ей даже пришлось пустить в ход клюв и крыло, защищая это яйцо от самца: таким необычайно крупным оно было, что иначе его было не убедить, никакая пронырливая птица сюда ничего не подложила. Король был уверен, что с яйцом что-то неладно, и хотел выкатить его из гнезда; но королева знала своё и отчаянно за него вступилась. Её положение упрочилось, когда она снесла ещё три. После этого король решил, что ему досталась птица не из обычных, и отправился искать развлечений; а королева уселась насиживать, сама радостная вера и безмятежность.

В те долгие дни, когда жара становилась нестерпимой, а король мало заботился о её удобстве и пропитании, она прижимала к груди четыре яйца и терпеливо ждала. Большое яйцо было её сокровищем. Она окружала его особенной заботой. Много раз на дню поворачивала его; и всякий раз к груди оно ложилось как-то иначе, чем остальные.

Оно, разумеется, вылупилось первым, и королева чувствовала бы себя вознаграждённой, даже если бы остальные не оправдали надежд; потому что это яйцо проклюнулось со звонким стуком, и ещё прежде, чем пух как следует обсох на крупном терракотовом тельце, молодой Кардинал уже поднялся и громко потребовал еды. Король прилетел взглянуть на него и сразу признал своё поражение. У него было много многообещающих сыновей-кардиналов, но такого он ещё не видел. Лимберлост загремел его ликующими откликами. Он неустанно разыскивал самые спелые ягоды и лучшие семена. С утра до ночи пичкал этого птенца и каждый раз, когда приносил еду, заставал его стоящим над остальными и требующим добавки.

Королева гордилась им не меньше и так же безрассудно обожала его, но вела счёт и каждого второго червя по очереди отдавала остальным. Те тоже были необыкновенно хорошими птенцами; но что может значить просто хороший птенец в семье, где есть чудо? Кардинал был крупнее любых двух других птенцов вместе взятых, и таким красным, что даже пух на нём отливал багрянцем; красными были кожа и даже лапки. Он первым взобрался на край гнезда и первым прыгнул на ветку. Он удивил родителей, сам найдя слизня, и так далеко улетел в свой первый полёт, что обожающая мать чуть не лишилась чувств от страха, вдруг силы ему изменят и он рухнет в болото на съедение голодной старой черепахе.

Однако он благополучно вернулся, и король так обрадовался, что разыскал для него особенно спелую ягоду и, усевшись перед ним, дал первый урок языка. Конечно, Кардинал умел кричать «пи!» и «чи!» ещё в тот день, когда проклюнулся; но король научил его чётко и выразительно цвиркать, и в тот же день он узнал, что самцы кардиналов всегда кричат «чип!», а самки, «чук!». Мало того: он учился так быстро и вообще был так наблюдателен, что, прежде чем король счёл нужным дать ему следующий урок, уже сидел на ветке, сомкнув клюв, надувая горлышко и упражняясь в родовых призывах: «Пшеница! Пшеница! Пшеница!», «Сюда! Сюда! Сюда!» и «Бодрей! Бодрей! Бодрей!» Это так обрадовало короля, что он насвистывал их снова и снова, помогая малышу как мог. Он так гордился им, что уже в ту же ночь дал ему первый урок: как правильно прятать голову под крыло и засыпать одному.

Через несколько дней, убедившись в силе его крыльев, он перешёл к науке полёта. Учил, как расправлять крылья и мягко планировать от дерева к дереву; как лететь короткими ломаными дугами, уходя от прицела охотника; как резко разворачиваться в воздухе и бросаться в погоню за жуком или врагом. Учил, под каким углом встречать сильный ветер, и тому, что бурю всегда следует принимать грудью, чтобы вода стекала по оперению.

Первый урок купания имел оглушительный успех. Кардинал любил воду, как утка. Он купался, плескался и резвился до тех пор, пока мать чуть не сошла с ума от страха: как бы он не приманил водяную змею или черепаху. Но страха в его натуре не было. Он научился сушиться, прихорашиваться и чистить перья и проявлял такую редкую гордость, заботясь о своём внешнем виде, что, хотя был ещё совсем птенцом, уже обещал стать птицей выдающейся. Многие пернатые обитатели Лимберлоста прилетали на него посмотреть.

Потом король облетел с ним всё болото и научил выбирать места, где лучше искать червей; как шарить под листьями в поисках тли и слизней; какие ягоды хороши и безопасны, и какие сорняки дают больше самых лучших семян. Он показал, как находить крошечные камешки для перетирания пищи и как точить и полировать клюв. Затем начались настоящие музыкальные уроки, и король научил его насвистывать, заливаться трелями и выводить рулады.

— Бодрей! Бодрей! — напевал король.

— Ку-чер! Ку-чер! — подражал Кардинал.

Эти песни были ещё только старательным повторением, но в голосе его уже слышались глубина и сила, обещавшие величие в будущем, когда возраст разовьёт его, а опыт пробудит чувства. Для птенца он был превосходным музыкантом.

Вскоре он так хорошо научился заботиться о себе, находить еду и летать, и вырос таким большим и самостоятельным, что совершал по Лимберлосту долгие вылазки в одиночку; а размеры его были так внушительны, нрав так напорист, что никто не решался причинить ему вред. Похоже, царствованию старого короля скоро должен был прийти конец; но если тот и опасался этого, виду не подавал, и гордость за своего замечательного отпрыска всегда была у него на виду.

Исследовав болото вдоль и поперёк, Кардинал почувствовал жажду простора; день за днём он задерживался на опушке, глядя на широкие обработанные поля, и едва не изнывал от желания испытать крылья в одном долгом, высоком, вольном полёте. И вот пришёл день, когда летний зной заставил болото парить. Кардинал летел у самой опушки, поймал ветер с возвышенности, и вид широких полей, уходивших к северу, так его соблазнил, что он расправил крылья и, по возможности держась линии деревьев и изгородей, совершил своё первое путешествие из дому.

День был так упоителен, что решил его судьбу. Казалось бы, болота, которые так ценили его родичи, должно было хватить и ему, но нет. С каждой милей полёта в нём всё сильнее росло ощущение собственной мощи, всё острее становилась любовь к широкому простору полей и лесов. Сердце его билось от восторга, когда он качался на ветру, мчался сквозь солнечный свет и парил над бесконечной чередой колышущихся кукурузных полей и перелесков. Чем дальше он летел своим прямым, неутомимым полётом, тем больше духота и замкнутость Лимберлоста казались ему тюрьмой, из которой он счастливо вырвался.