ОБ АВТОРЕ

Джеймс Хилтон родился 9 сентября 1900 года в городке Ли, графство Ланкашир, в семье школьного директора. Учился в Кембридже, в Крайст-колледже, где ещё студентом опубликовал свой первый роман. После университета несколько лет работал журналистом и писал книги, не приносившие ему ни известности, ни денег.

Слава пришла к нему почти одновременно и с двух сторон. В 1933 году вышел роман «Потерянный горизонт» — история о гималайской утопии Шангри-Ла, — а год спустя повесть «Прощай, мистер Чипс», растроганный портрет старого школьного учителя. Обе книги, написанные Хилтоном в скромном лондонском доме в Вудфорд-Грине (тот самый адрес стоит в конце этого романа), сделали его всемирно известным писателем буквально за один год.

В 1941 году вышел «Случайный урожай» — роман об амнезии и утраченной любви, ставший столь же популярным. К концу 1930-х Хилтон переехал в Голливуд, где писал и переписывал сценарии для кино; за сценарий фильма «Миссис Минивер» (1942) он получил премию «Оскар». Всего Хилтон написал четырнадцать романов, последний из них — «Время и снова время» — вышел в 1953 году.

Джеймс Хилтон умер 20 декабря 1954 года в Лонг-Бич, штат Калифорния, в возрасте 54 лет. Слово «Шангри-Ла», которое он выдумал для этой книги, давно отделилось от романа и живёт в языке как имя нарицательное для всякого недостижимого земного рая.

Пролог

Сигары почти догорели, и мы начали испытывать то разочарование, которое обычно одолевает старых школьных друзей, встретившихся в зрелом возрасте и обнаруживших, что у них гораздо меньше общего, чем они полагали. Резерфорд писал романы; Уайланд был одним из секретарей посольства; он только что устроил для нас ужин в «Темпельхофе» — не очень-то весело, как мне показалось, но с тем хладнокровием, которое дипломат всегда должен держать наготове для подобных случаев. Казалось, что нас могло свести вместе лишь то, что мы — трое неженатых англичан в иностранной столице, и я уже пришёл к выводу, что та лёгкая напыщённость, которую я помнил в Уайланде Тертиусе, не уменьшилась с годами и получением титула кавалера Королевского Викторианского ордена (M.V.O.) Резерфорд мне нравился больше; он хорошо созрел, превратившись из того тощего, преждевременно взрослого ребёнка, которого я когда-то то издевался, то опекал. Вероятность того, что он зарабатывал гораздо больше денег и вел гораздо более интересную жизнь, чем любой из нас, вызвала у Уайланда и у меня единственное общее чувство — легкую зависть.

Вечер, однако, был далеко не скучным. У нас открывался отличный вид на большие самолеты «Люфтганзы», прилетавшие на аэродром со всех уголков Центральной Европы, а к сумеркам, когда зажглись огни на взлётно-посадочной полосе, сцена обрела насыщенное, театральное сияние. Один из самолетов был английским, и его пилот, в полной летной экипировке, прошелся мимо нашего стола и поприветствовал Уайланда, который сначала его не узнал. Когда Уайланд его узнал, все представились друг другу, и незнакомца пригласили присоединиться к нам. Это был приятный, веселый молодой человек по имени Сандерс. Уайланд сделал какое-то извиняющееся замечание о том, как трудно узнавать людей, когда все они одеты в куртки «Сибли» и летные шлемы; на что Сандерс рассмеялся и ответил: «О, нет, я это хорошо знаю. Не забывайте, что я был в Баскуле». Уайланд тоже рассмеялся, но не так искренне, и разговор затем перешел на другие темы.

Сандерс стал приятным пополнением нашей небольшой компании, и мы все вместе выпили немало пива. Около десяти часов Уайланд на минуту отошел от нас, чтобы поговорить с кем-то за соседним столом, и Резерфорд, воспользовавшись внезапной паузой в разговоре, заметил: «О, кстати, ты только что упомянул Баскул. Я немного знаком с этим местом. О чём именно ты говорил, что там произошло?»

Сандерс довольно застенчиво улыбнулся. «О, просто небольшой казус, который с нами однажды произошёл, когда я служил в армии». Но он был молодым человеком, который не мог долго сдерживаться от откровенности. «Дело в том, что какой-то афганец, африди или кто-то ещё угнал один из наших самолётов, и потом пришлось несладко , как вы можете себе представить. Самое наглое дело, о котором я когда-либо слышал. Этот негодяй подстерег пилота, вырубил его, стащил его снаряжение и забрался в кабину, так что никто его даже не заметил. Ещё и механикам подал нужные сигналы, и взлетел в прекрасном стиле. Проблема была в том, что он так и не вернулся».

Резерфорд заинтересовался. «Когда это произошло?»

«О… должно быть, около года назад. В мае тридцать первого года. Мы эвакуировали гражданских из Баскула в Пешавар из-за революции — возможно, вы помните эту историю. Там царил некий переполох, иначе, по-моему, такого бы не могло случиться. Тем не менее это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО произошло — и это в некоторой степени доказывает, что одежда делает человека, не так ли?»

Резерфорд по-прежнему проявлял интерес. «Я бы подумал, что в такой ситуации за самолёт отвечал бы не один человек?»

« «Так и было на всех обычных военно-транспортных самолётах, но эта машина была особенной, изначально построенной для какого-то махараджи — довольно экстремальная штука. Сотрудники Индийской геодезической службы использовали её для высотных полётов в Кашмире».

«И вы говорите, что он так и не долетел до Пешавара?»

«Никогда не долетел туда и нигде больше не приземлился, насколько нам удалось выяснить. Вот в чём заключалась вся странность этого дела. Конечно, если тот парень был представителем племени, он мог устремиться в горы, рассчитывая удержать пассажиров ради выкупа. Полагаю, они все каким-то образом погибли.

На границе масса мест, где можно разбиться, и о тебе потом никто не услышит».

«Да, я знаю такую местность. Сколько там было пассажиров?»

«Четверо, по-моему. Трое мужчин и какая-то женщина-миссионерша».

«А один из мужчин, случайно, не звали Конвей?»

Сандерс удивлённо посмотрел на него. «Да, на самом деле. „Глори“ Конвей — вы его знали ?»

«Мы с ним учились в одной школе», — сказал Резерфорд, слегка смущаясь, ведь это было чистой правдой, но он понимал, что такая ремарка ему не к лицу.

«По всем рассказам о том, что он вытворял в Баскуле, он был просто отличным парнем», — продолжил Сандерс.

Резерфорд кивнул. «Да, несомненно… но как необычно… необычно…» Он будто собрался с мыслями после минутного отвлечения. Затем он сказал: «Об этом никогда не писали в газетах, иначе, думаю, я бы прочитал об этом. Как так?»

Сандерс вдруг выглядел довольно неловко и, как мне показалось, даже был на грани того, чтобы покраснеть. «По правде говоря, — ответил он, — кажется, я проболтался больше, чем следовало.

Или, может, теперь это уже не имеет значения — это, наверное, уже старая новость в любой столовой, не говоря уже о рынках.

Это замяли, понимаете — я имею в виду, то, как всё произошло. Звучало бы не очень хорошо. Представители правительства просто сообщили, что пропал один из их самолётов, и назвали имена. Такого рода вещи не привлекают особого внимания со стороны посторонних».

В этот момент к нам вернулся Уайланд, и Сандерс повернулся к нему с полуизвиняющимся видом. «Слушай, Уайланд, эти ребята говорили о «Глори» Конвей. Боюсь, я проболтался о баскульской истории — надеюсь, ты не считаешь, что это имеет значение?»

Уайланд на мгновение строго замолчал. Было очевидно, что он пытался найти баланс между соотечественнической вежливостью и должностной честностью. «Не могу отделаться от ощущения, — сказал он наконец, — что жаль превращать это в простой анекдот. Я всегда думал, что вас, ребята, воспитывают в духе чести не разглашать секреты». Таким образом отрезав молодого человека, он обратился, уже несколько вежливее, к Резерфорду. «Конечно, в вашем случае всё в порядке, но я уверен, вы понимаете, что иногда событиям на границе необходимо оставаться окутанными небольшой тайной».

«С другой стороны, — сухо ответил Резерфорд, — у человека возникает странное желание узнать правду».

«Это никогда не скрывалось от тех, у кого были веские причины хотеть это знать. Я в то время был в Пешаваре, и могу вас в этом заверить. Вы хорошо знали Конвея — с школьных лет, я имею в виду?»

«Немного в Оксфорде и несколько случайных встреч с тех пор. А вы часто с ним сталкивались?»

«В Ангоре, когда я там служил, мы встречались раз или два».

«Он вам нравился?»

«Я считал его умным, но довольно нерадивым».

Резерфорд улыбнулся. «Он, безусловно, был умным. У него была самая яркая университетская карьера — пока не разразилась война. Член гребной команды «Блю», ведущая фигура в студенческом клубе «Юнион» и лауреат премий за то, за это и за другое — к тому же я считаю его лучшим пианистом-любителем, которого я когда-либо слышал. Удивительно многогранный парень, из тех, кого, как кажется, Джоуэтт назвал бы будущим премьер-министром. И все же, по сути, после тех оксфордских дней о нем почти ничего не слышали. Конечно, война прервала его карьеру. Он был очень молод, и, насколько я понимаю, прошел через большую часть войны».

«Его взорвало или что-то в этом роде, — ответил Уайланд, — но ничего особо серьёзного. Выступил совсем неплохо, получил Орден «За выдающиеся заслуги» (D.S.O.) во Франции. Потом, по-моему, он на время вернулся в Оксфорд в качестве своего рода преподавателя. Я знаю, что в 1921 году он уехал на Восток. Благодаря знанию восточных языков он получил эту работу без каких-либо обычных предварительных испытаний. У него было несколько должностей».

Резерфорд улыбнулся ещё шире. «Тогда, конечно, это всё объясняет. История никогда не раскроет, сколько гениальности было потрачено впустую на рутинное расшифровывание бланков Министерства иностранных дел и раздачу чая на шумных вечеринках в посольстве».

« «Он работал в консульской службе, а не в дипломатической», — высокомерно заметил Уайланд. Было очевидно, что ему не по душе эти шутки, и он не выразил никакого протеста, когда, после ещё нескольких шуток подобного рода, Резерфорд встал, чтобы уйти. В любом случае становилось уже поздно, и я сказал, что тоже пойду.

Поведение Уайланда, когда мы прощались, по-прежнему отличалось официальной сдержанностью, с которой он терпеливо переносил все это, но Сандерс был очень сердечен и сказал, что надеется когда-нибудь снова с нами встретиться.

Мне предстояло сесть на трансконтинентальный поезд в очень мрачное время раннего утра, и, пока мы ждали такси, Резерфорд спросил меня, не хочу ли я провести это время в его отеле. У него есть гостиная, сказал он, и мы сможем поговорить. Я ответил, что это меня вполне устроит, и он сказал: «Хорошо. Можем поговорить о Конвее, если хочешь, если, конечно, ты не совсем устал от его дел».

Я ответил, что вовсе нет, хотя и знал его едва ли. «Он уехал в конце моего первого семестра, и я больше с ним не встречался. Но однажды он проявил ко мне необычайную доброту. Я был новым учеником, и не было ни малейшей причины, по которой он должен был бы поступить так, как поступил. Это была всего лишь мелочь, но я всегда её помнил».

Резерфорд кивнул в знак согласия. «Да, он мне тоже очень нравился, хотя я тоже видел его удивительно редко , если судить по времени. « И тогда наступила несколько странная тишина, во время которой было очевидно, что мы оба думали о человеке, который значил для нас гораздо больше, чем можно было бы судить по таким случайным встречам. С тех пор я часто замечал, что другие, кто встречался с Конвеем, даже совершенно формально и на мгновение, впоследствии вспоминали его с большой яркостью. Он был безусловно, выдающимся юношей, и для меня, знавшего его в том возрасте, когда всех воспринимаешь как героев, воспоминания о нём до сих пор остаются весьма романтичными и яркими. Он был высоким и чрезвычайно красивым, и не только преуспевал в спорте, но и забирал домой все мыслимые школьные награды. Один довольно сентиментальный директор однажды назвал его подвиги «великолепными», и отсюда и возникло его прозвище. Пожалуй, только он смог бы с этим справиться. Он произнёс речь на церемонии вручения аттестатов на греческом языке, насколько я помню, и был выдающимся актёром в школьных спектаклях. В нём было что-то довольно елизаветинское — его непринуждённая многогранность, его привлекательная внешность, это бурное сочетание умственной и физической активности. Что-то в духе Филипа Сидни. Наша цивилизация в наши дни нечасто порождает таких людей. Я высказал подобное замечание Резерфорду, и он ответил: «Да, это правда, и у нас есть специальное уничижительное слово для них — мы называем их дилетантами. Полагаю, некоторые люди наверняка называли Конвея именно так, такие люди, как, например, Уайланд . Мне не очень по душе Уайланд. Не выношу людей его типа — вся эта чопорность и непомерное самомнение. И этот типичный ум старшего префекта, вы заметили?

Мелкие фразы про то, что нужно «полагаться на честь людей» и «не разглашать школьные секреты» — словно вся эта чертова Империя — пятый класс в школе Святого Доминика! Но, в общем, я всегда вступаю в конфликт с этими сахибскими дипломатами».

Мы проехали несколько кварталов в тишине, а потом он продолжил: «Тем не менее, я бы ни за что не пропустил этот вечер. Для меня это был необычный опыт — услышать, как Сандерс рассказывает ту историю о происшествии в Баскуле. Понимаете, я слышал её и раньше, но не придавал ей особого значения. Это была часть гораздо более невероятной истории, в которую я не видел никаких оснований верить, ну, разве что одно очень незначительное основание. А ТЕПЕРЬ таких оснований уже ДВА. Полагаю, вы догадываетесь, что я не особо доверчивый человек. Я провел значительную часть своей жизни в путешествиях и знаю , что в мире бывают странные вещи — если, конечно, видеть их собственными глазами, но не так часто, если слышишь о них из вторых рук. И все же...»

Он, казалось, вдруг осознал, что его слова вряд ли что-то значат для меня, и прервался со смехом. «Ну, одно можно сказать наверняка — я вряд ли стану посвящать Уайланда в свои секреты. Это было бы все равно что пытаться продать эпическую поэму журналу „Tit-Bits“. Лучше попробую счастья с вами».

«Возможно, вы мне льстите», — заметил я.

«Ваша книга не заставляет меня так думать».

Я не упоминал, что являюсь автором той довольно специализированной работы (в конце концов, не каждому по душе «специализация» невролога ), и был приятно удивлен, что Резерфорд вообще о ней слышал. Я сказал об этом, и он ответил: «Ну, видите ли, мне это было интересно, потому что амнезия когда-то была проблемой Конвея».

Мы подошли к отелю, и ему нужно было забрать ключ на стойке регистрации. Пока мы поднимались на пятый этаж, он сказал: «Все это — просто хождение вокруг да около. Дело в том, что Конвей не умер. По крайней мере, несколько месяцев назад он был жив».

В тесном пространстве лифта и за время его подъема это казалось не поддающимся комментариям. В коридоре, через несколько секунд, я ответил: «Вы в этом уверены? Откуда ты знаешь?»