Глава 1. Предисловие, которого не должно было быть.

Мне восемьдесят три года, и я пишу воспоминания о том, что ещё не случилось.

Звучит как бред старика, у которого наконец-то съехала крыша в этом тихом норвежском пансионате с видом на фьорд. Медсестра Сольвейг – милая девушка с косичками цвета спелой пшеницы – смотрит на меня с тем особым сочувствием, которое приберегают для безнадёжных. Она думает, что я путаю прошлое с будущим, что моя память играет со мной в жестокие игры. Вчера она поправила меня, когда я сказал, что помню, как через два года её жених Кнут разобьётся на мотоцикле у перевала Троллстиген.

«Господин Вейланд, – сказала она терпеливо, как говорят с детьми, – Кнут ещё не мой жених. Мы только встречаемся».

Я промолчал. Не сказал ей, что помню их свадьбу в августе 2027 года под дождём, который внезапно прекратился ровно к моменту обмена кольцами. Не сказал, что помню её слёзы на похоронах через восемь месяцев после этого. И уж точно не сказал, что помню, как она найдёт в его куртке письмо от другой женщины уже после того, как его тело кремируют.

Некоторые воспоминания лучше держать при себе.

Всё началось шестьдесят один год назад. Или начнётся. Чёрт возьми, даже времена глаголов в моей голове перепутались безнадёжно.

Январь 2024 года. Я работал инженером-программистом в небольшой фирме в Осло, специализировавшейся на квантовых вычислениях. Нас было всего четырнадцать человек – энтузиасты, мечтатели, те, кто верил, что мы стоим на пороге революции. Мне было двадцать два, я был молод, амбициозен и катастрофически самонадеян.

Тем вечером – 17 января, среда, шёл снег – мы проводили эксперимент с квантовой запутанностью. Пытались создать стабильный канал связи между двумя процессорами. Звучит скучно, правда? Но суть была в том, что теоретически такой канал мог передавать информацию мгновенно, игнорируя ограничение скорости света.

Я помню каждую деталь той ночи. Как Хенрик проливал кофе на клавиатуру в третий раз за вечер. Как наша начальница Астрид курила у окна, несмотря на запрет, и пепел падал прямо на её записи. Как гудели серверы в соседней комнате – монотонный, убаюкивающий звук.

В 23:47 что-то пошло не так.

Сначала мониторы заморгали. Потом серверы взвыли – высокий, нечеловеческий звук, от которого заныли зубы. Астрид закричала что-то про аварийное отключение, но было уже поздно. Я помню вспышку – не свет, а что-то другое, что-то, для чего у меня нет слов. Как будто реальность на мгновение стала прозрачной, и я увидел сквозь неё что? Другую реальность? Все возможные реальности сразу?

Когда я очнулся, лежал на полу. Хенрик тряс меня за плечо. Прошло всего три минуты, но я чувствовал себя так, словно провалялся там целую вечность.

«Ты в порядке? – спрашивал он. – Томас, чёрт возьми, скажи что-нибудь!».

Я сказал: «Твоя мать умрёт через два месяца. Рак лёгких. Она ещё не знает».

Хенрик отпрянул, как от удара. Астрид смотрела на меня так, словно я сошёл с ума. А может, так оно и было.

Мать Хенрика действительно умерла 23 марта 2024 года. Диагноз поставили в феврале – слишком поздно для лечения. Но к тому моменту меня уже уволили, и мы с Хенриком больше не разговаривали.

Первые месяцы были адом.

Представьте, что в вашей голове одновременно существует два набора воспоминаний. Один – обычный, линейный, логичный: вчера было вторник, сегодня среда, завтра будет четверг. Второй – хаотичный, фрагментированный, но при этом такой же реальный: завтра твой сосед упадёт с лестницы, через неделю в новостях покажут наводнение в Бергене, через месяц незнакомая женщина в метро попросит у тебя закурить, и ты узнаешь её, хотя никогда раньше не видел.

Я пытался игнорировать это. Списывал на стресс, на последствия той вспышки, на что угодно. Пил. Много пил. Виски помогал размыть границу между двумя реальностями, но только временно.

Потом начались попытки предотвратить.

Первой была женщина на вокзале – помню, как видел, что она споткнётся и упадёт под поезд. Я схватил её за руку в последний момент. Она закричала, охранники скрутили меня, решив, что я маньяк. Три дня в участке и условный срок за попытку нападения.

Но женщина осталась жива. И это что-то изменило.

Воспоминания о том, как она падает, не исчезли. Они просто потускнели. Стали менее чёткими. А рядом появились новые – как она приходит домой к мужу, как они ужинают, как их дочь показывает табель с отличными оценками.

Два набора воспоминаний об одном и том же дне. Две версии реальности.

Именно тогда я понял: это не предвидение. Это память. Я действительно помню будущее, но это будущее пластично. Каждое моё действие меняет его, и я помню обе версии – ту, которая была, и ту, которая стала.

Парадокс.

Доктор Ингрид Холм появилась в моей жизни в июне 2024-го.

Высокая, худая женщина лет сорока с пепельными волосами и проницательными серыми глазами. Психиатр из частной клиники в Осло. Мой адвокат устроил нашу встречу после очередного инцидента – я пытался остановить пожар в жилом доме, но пожарные прибыли раньше, и всё закончилось тем, что меня обвинили в ложном вызове.

«Расскажите мне о своих видениях», – сказала она при первой встрече.

«Это не видения. Это воспоминания».

Она записала что-то в блокнот. «Хорошо. Воспоминания о чём?».

«О будущем».

Большинство врачей на этом месте закатывают глаза или начинают выписывать рецепт на антипсихотики. Ингрид просто кивнула.

«И как давно у вас эти воспоминания?».

«С января. После инцидента на работе».

«Квантовая лаборатория. Да, я читала отчёт. Там упоминалась необычная электромагнитная активность».

Что-то в её тоне заставило меня насторожиться. Она знала больше, чем показывала.

«Вы мне не верите», – сказал я.

«Напротив. Я очень внимательно слушаю. Скажите, господин Вейланд, – она подалась вперёд, – вы помните только катастрофы? Или обычные события тоже?».

«Всё. Но яркие события, эмоциональные они отпечатываются сильнее. Как настоящие воспоминания».

«А далеко вы помните? В будущее?».

Я закрыл глаза. Образы мелькали, как кадры из плохо смонтированного фильма. «По-разному. Некоторые вещи – на годы вперёд. Другие – только на дни. Чем дальше, тем менее чёткие».

«До какого года вы помните?».

«До 2070-го. Примерно. Дальше – туман».

Она молчала долго. Потом достала из сумки папку и положила на стол между нами.

«Господин Вейланд, я должна вам кое-что показать. Но сначала обещайте, что то, о чём мы сейчас поговорим, останется между нами».

Я помню, как открыл ту папку. Помню фотографии, документы, медицинские карты других людей. Семнадцать человек. Все с похожими симптомами. Все – после воздействия квантовых систем или сильных электромагнитных аномалий.

«Вы не один, – сказала Ингрид. – Никогда не были».

Сейчас, шестьдесят один год спустя, я сижу у окна своей комнаты в пансионате «Фьордвью» и смотрю на заснеженные горы. Где-то там, за этими вершинами, в параллельных потоках времени существуют другие версии меня. В одной я умер в 2043-м от инсульта. В другой – дожил до ста двух лет. В третьей – пропал без вести в 2052-м во время Великого Разрыва.

Но в этой версии, в этом потоке реальности, я здесь. Пишу эти мемуары не для читателей – они вряд ли когда-нибудь их увидят. Пишу для себя. Для того молодого программиста, который сидит сейчас в своей квартире в Осло и даже не подозревает, что через две недели его жизнь изменится навсегда.

Потому что эти записи – не просто воспоминания.

Это предупреждение.

Это инструкция.

Это последняя попытка разорвать петлю времени, в которой я застрял вот уже шестьдесят лет.

Снаружи начинается буря. Сольвейг принесла мне ужин и таблетки – белые и синие, которые должны помогать мне спать. Я выброшу их в унитаз, как делаю каждый вечер. Мне нельзя спать слишком крепко. Сны – это окна в другие временные потоки, и иногда, когда я просыпаюсь, не могу вспомнить, в какой именно реальности нахожусь.

Завтра напишу о том, что случилось после встречи с Ингрид. О том, как мы искали других. О сети помнящих. О протоколе вмешательства и цене, которую мы платим каждый раз, когда меняем будущее.

Но самое главное – о 17 января 2024 года.

Потому что этот день ещё не наступил.

И я должен его предотвратить.