Глава 1. Москва, чемодан, вокзал

Стук колёс отмеряет последние километры до Москвы. За грязным окном купе бесконечной лентой тянутся берёзовые перелески и серое небо в разводах. Настя сидит и смотрит на свой старый дубовый сундук с медными накладками, из которого торчат банки с солёными огурцами, пучки сушёной полыни и берёзовый веник.

— Не шурши, дядя Лёша, — тихонько говорит она. — Мы уже почти приехали.

Из сундука доносится ворчливое, хрипловатое ворчание:

— Шуршу, потому что не нравится мне это, тут даже печки нет. Эти твои «электрички» вообще без души, Настенька, как консервная банка: ни тебе угла, ни запечника. Суета одна!

Настя улыбается краешком губ, ведь домовой Лёша всегда ворчит — так он выражает свою любовь, что поделать. Она проводит ладонью по крышке сундука, шепчет заговорное слово от укачивания, и дядя Лёша недовольно затихает. За окном мелькает последняя деревня, проехали трансформаторную будку и колодец с журавлём, накренившимся набок.

Москва — это большое болото. Бабка так и говорила: «Найдёшь своё болото, Настенька, там и пригодишься». Значит, я буду не просто секретаршей, а царевной-лягушкой в бетонной чаще, а мой принц сидит где-то там, в высоком кресле, весь такой строгий, в костюме с запонками и с усталыми глазами, потому что ищет меня, но ещё не знает об этом.

Как только он меня увидит, так сразу скажет: «Какая вы странная!» Это будет началом всего. Сыграем свадьбу через полгода, будем пить чай с чабрецом, а он повторять: «Настенька, ты меня приворожила», — а я буду молчать, потому что ну приворожила, и что с того?

Поезд замедляет ход, и в окне виднеются бетонные коробки панельных многоэтажек, провода и клубы пара из вентиляционных шахт, но чем ближе к вокзалу, тем сильнее Настя чувствует странное давление в груди, как будто воздух становится с привкусом пластмассы. Лёша в сундуке возится, чихает и говорит уже совсем тревожно:

— Слышишь? Тут даже домовые не живут, пусто как в холодильнике.

— Ничего, — твёрдо отвечает Настя и завязывает платок туже. — Поехали, дядя Лёша. Работать надо!

Казанский вокзал, запах пирожков, ругань носильщиков и слепящий блеск люстр. Настя выходит из вагона с огромным пакетом в руках и чемоданом на скрипящих колёсиках, и на неё все оглядываются. Мужчина в кожаном пальто хмыкает, а девушка в пуховике коротко говорит подруге: «Смотри, динозавр приехал», — её подруга добавляет: «Коса-то, коса, хоть метлой мети».

Настя делает вид, что не слышит, но краем уха всё слышит и улыбается про себя.

«Они думают, что меня можно обидеть! — думает она. — Я вижу, что у той, в пуховике, за спиной синяя тоска прилипла, а у мужика в пальто стойкая порча на зависть. Он сам на себя её навёл, когда начальника обхаживал. Москва — это очень специфическое болото, но я разберусь».

Настя ловит такси с усатым мужиком лет пятидесяти, который сидит на месте водителя и открывает рот, чтобы сказать: «Куда ты с баулом, занимаешь весь багажник!» Настя смотрит ему в глаза три секунды, и водитель вдруг смеётся, ласково говоря:

— Садитесь, девушка, довезу с ветерком, только вы это... Травами, что ли, пахнет? Приятно, как на сенокосе.

Лёша из чемодана довольно добавляет: «Хоть у одного обоняние есть».

***

Офис «Строй Инвест», куда она едет устраиваться секретаршей, оказывается стеклянным зданием с огромным холлом. Люди в серых костюмах снуют туда-сюда, нет ни одного живого растения, лишь стоят пластиковые фикусы в кадках. Даже нет окон, чтобы можно было открыть; повсюду витает запах кофе и хлорки.

«Вот моё болото, — думает Настя, дрожа от восторга и страха одновременно. — Только вместо кувшинок — кулеры, а вместо цапель — охранники с бейджами. Где же моя судьба? Он должен выйти из того лифта прямо сейчас через три… два… один».

Лифт открывается, оттуда выходит полная женщина с папкой, оглядываясь по сторонам, и больше никого.

Настя выдыхает, это была ложная тревога. Молодой парень с прыщавым лицом провожает её наверх, потому что у неё нет пропуска. В лифте она видит себя в зеркале: коса лежит на плече, щёки раскраснелись. Дядя Лёша шепчет из чемодана, который она поставила на пол кабины:

— Чувствую чужого хитрого домового!

— На кого? — едва шевеля губами, спрашивает Настя. — Значит, тут жизнь тоже есть, а ты говорил, что в городе жить невозможно!

Лифт открывается, виднеется серая приёмная, ковролин и стойка ресепшн с пустым креслом, но за стойкой никого. На стене висит большой портрет мужчины лет тридцати пяти с холодными серыми глазами, квадратной челюстью и волосами, зачёсанными назад. На руке у него виднеются серебряные запонки с инициалами «М.С.» Он смотрит с фотографии так, будто оценивает, стоит ли с вами разговаривать.

«Это он, — думает Настя. — Я его узнаю даже по этой дурацкой фотографии, где он старается казаться строгим. Видно же, что у него морщинка над бровью. Значит, он часто хмурится, потому что думает о чём-то важном или о ком-то. Через три секунды он войдёт в эту дверь и скажет: «Здравствуйте», — и я отвечу: «Здравствуйте, Максим Сергеевич». Между этими двумя «здравствуйте» пронесётся вся наша жизнь: свадьба, дети, счастье. Он будет называть меня «зайка», а я буду называть его «Макс». Мы будем жить долго и счастливо, а он всё так же будет теребить свою запонку».

Дверь кабинета напротив открывается, из неё выходит живой Максим Сергеевич в сером костюме, белой рубашке с точно такими же запонками, проходит мимо Насти, не глядя на неё, останавливается лишь на секунду и, словно зверь, учуявший добычу, смотрит на неё холодно, сверху вниз, но с ноткой удивления. Заметить такое можно, только если тренироваться всю жизнь, но Настя тренировалась.

— Чем это пахнет? — спрашивает он смущённо. — Сеном?

— Это я, Максим Сергеевич, ваша новая секретарша! — говорит Настя, улыбаясь своей фирменной улыбкой.

Он смотрит на неё, но она не отводит взгляд, хотя внутри всё дрожит.

«Он теребит запонку, — думает Настя. — Значит, волнуется и сейчас скажет: «Вы мне снились» или «Убирайтесь вон», а может: «Давай вместе сбежим отсюда и поженимся?»»

Максим Сергеевич наклоняет голову и шёпотом произносит:

— У вас лягушка из сумки выглядывает!

Настя медленно опускает взгляд и видит, что из кармана её пакета, из-под банки с солёными огурцами, торчит маленькая зелёная лапка с перепонками — её подруга и советчица, которую она взяла с собой в отдельной коробочке с мхом. Жаба Глаша сидит на банке, нагло моргая золотистыми глазами.

Настя поднимает глаза на Максима Сергеевича и улыбается самой обаятельной улыбкой, на которую только способна девушка, выросшая в избе без удобств, но с полным набором заговоров на любой случай жизни.

— Это талисман, — говорит она.

Максим Сергеевич переводит взгляд с жабы на неё, смотрит снова на жабу, открывает рот и закрывает. Запонка под его пальцами начинает вертеться с утроенной скоростью. Он так ничего и не отвечает, разворачивается и уходит к себе в кабинет, плотно закрывая за собой дверь. Настя стоит с чемоданом в одной руке и пакетом в другой, а домовой в сундуке ворчливо шепчет:

— Ну, поздравляю! Первое впечатление провалено, и он теперь думает, что ты психопатка с земноводными!

Настя вздыхает, поправляет косу и шепчет в ответ:

— Это не первое впечатление, дядя Лёша, он ещё придёт, я заварю ему чай с мятой, и он всё поймёт.

Она ставит чемодан на пол, устраивает пакет на стуле и начинает разбирать вещи. Первым делом достаёт и засыпает грунт, наливает наговорной воды и запускает Глашу в миниатюрное болото.