Дело № 47: Петербургский апокриф

Часть I. Свинцовые воды Невы

Глава 1. В которой читатель знакомится с господином Коттом и атмосферой имперской столицы

Петербург образца 1876 года от Рождества Христова вовсе не был тем парадным и блистательным городом, каким его любили изображать на акварелях придворные живописцы. Конечно, Невский проспект, простреленный свинцовой перспективой от золоченого шпиля Адмиралтейства до тусклой громады Александро-Невской лавры, все так же поражал воображение провинциала прямотой и холодной выверенностью линий. Однако стоило лишь свернуть в любую из боковых линий Васильевского острова или углубиться в лабиринт дворов-колодцев близ Сенной площади, как на вас наваливалась иная, истинная жизнь столицы — густая, влажная, пропитанная запахом кислой капусты, машинного масла с ближайшего завода и вездесущей сыростью, проникающей под самое сердце. Петербург в тот год дышал тяжело и прерывисто, словно чахоточный больной во время затяжного мартовского ненастья. Он стремительно разрастался вширь и ввысь доходными домами, которые, казалось, соревновались друг с другом в унылости своих бесконечных фасадов, и именно здесь, в этой каменной тесноте, кипела самая бурная, подчас жестокая и неприглядная жизнь.

Именно в один из таких промозглых дней, когда ветер с Финского залива швырял в лица прохожих пригоршни ледяной крупы, а мокрый снег мгновенно превращался под ногами в вязкое коричневое месиво, молодой человек, служивший судебным следователем Санкт-Петербургского окружного суда, переступил порог доходного дома на углу Стремянной и Николаевской улиц. Звали его Эдмунд Феликсович Котт. Это был человек, чей облик невольно притягивал взгляд именно своей неброской, интеллигентной противоречивостью. Ему едва минуло двадцать пять, но в манере держаться, в той усталой складке, что залегла у тонких губ, чувствовался не по годам развитый опыт и тяжесть принятых на себя обязательств.

Эдмунд Феликсович был невысок — едва ли выше среднего аршина с вершком, — но при этом довольно коренаст, словно сбитый на совесть шкап, поставленный на крепкие, пусть и коротковатые ноги. В нем не было и намека на ту юношескую угловатость и долговязость, которую так любили изображать на модных картинках. Напротив, широкая кость, развитые плечи и крепкая, слегка бычья шея выдавали в нем упрямую физическую силу и выносливость, которая, казалось, не вязалась с его интеллигентской профессией. Из-под круглых, в тонкой стальной оправе очков, на мир взирали глаза удивительного, глубокого серого цвета — цвета ноябрьской Невы, спокойной снаружи и таящей в себе опасные водовороты. Он носил форменный сюртук судебного ведомства, который сидел на его коренастой фигуре плотно, без мешковатости, подчеркивая скорее силу, нежели изящество.

Остановившись под аркой вонючего двора, чтобы переждать особенно сильный порыв ветра, Эдмунд Феликсович достал из внутреннего кармана тонкий серебряный портсигар — вещь дорогую и изящную, доставшуюся ему от покойного отца, аптекаря-немца, перебравшегося в Россию еще при Николае Павловиче. Щелкнула застежка, и на свет явились тонкие, словно игрушечные, папиросы. То были дамские сигареты «Lais», легкие, с едва уловимым ароматом вишневого листа. Котт сам скручивал их по вечерам, тратя на это простое действие массу времени, ибо презирал крепкий фабричный табак, забивавший голову дурманом и делавший мысли ленивыми. Он поднес одну к губам, чиркнул спичкой о шершавый камень стены и, прикурив, выпустил тонкую, почти прозрачную струйку дыма, которую тут же безжалостно растерзал ветер. Для него это был ритуал, маленькая передышка, позволявшая собраться с мыслями перед тем, как вновь погрузиться в трясину очередного человеческого несчастья.

Путь его лежал в Сыскную часть, располагавшуюся в недрах мрачного здания на Офицерской улице. В тот год, как и во все предыдущие после Великой судебной реформы 1864 года, полицейский аппарат Империи пребывал в состоянии перманентной трансформации. Сыскная полиция, созданная всего десятилетие назад, еще только нащупывала почву под ногами, и такие люди, как Эдмунд Феликсович Котт — с университетским образованием и новым, «юридическим» взглядом на природу преступления, — были здесь на вес золота, хотя и вызывали глухое раздражение у старой гвардии, привыкшей действовать кулаком, а не головой.

Сегодня Котта ждали с самого утра. И причина тому была не из приятных. Его непосредственный начальник, надворный советник Пётр Игнатьевич Семидубов, мужчина лет пятидесяти с пышными седыми бакенбардами и неизменным Владимиром в петлице, выглядел сегодня особенно мрачным. Когда Котт, сбивая с сапог налипший снег, вошел в прокуренную и тесную комнату, служившую им кабинетом на троих, Семидубов сидел, уставившись невидящим взглядом в толстую папку, лежавшую перед ним.

— Эдмунд Феликсович, голубчик, — пророкотал он, не поднимая глаз, — дверь поплотнее притворите. Сквозняк нынче адский. И проходите, разговор к вам имеется пресерьезный.

Котт, повесив мокрую шинель на крюк, прошел к своему столу, заваленному бумагами, пустыми чернильницами и огрызками сургуча. Он сел, снял очки и принялся методично протирать запотевшие стекла кусочком замши, молча ожидая продолжения.

— Дело номер сорок семь, — наконец произнес Семидубов, тяжело, по слогам, словно каждое слово причиняло ему зубную боль. — Знаете о таком?

Эдмунд Феликсович надел очки. Взгляд его серых глаз стал острым, собранным. Разумеется, он знал. Кто же в сыскной части не знал о «Деле № 47»? Это был тот самый дамоклов меч, что висел над их отделением уже второй год, та самая гиря, что тянула на дно всю отчетность и портила настроение самому Градоначальнику. Дело, начатое по факту исчезновения первых проституток из района Таирова переулка, печально известного своими вертепами и домами терпимости.

Оно началось почти незаметно. Двумя годами ранее, осенью, одна из «билетных» девиц из дома Вяземского не явилась на еженедельный врачебный осмотр. Полицейский надзиратель махнул рукой: спилась, мол, или сбежала с каким-нибудь заезжим купчиком в Москву. Потом пропала вторая. Третья. Четвертая. Их имена, позывные и приметы ложились в папку, словно опавшие листья в осеннюю грязь. Общим было одно: все они были молоды, все принадлежали к самому дну общества, и никто не поднимал шума. До тех пор, пока счет не пошел на десятки. Тела некоторых из них находили — не сразу, спустя недели, а то и месяцы, — в самых глухих местах: в Обводном канале, в кустах на Гутуевском острове, в подвалах строящихся доходных домов.

Модус операнди преступника был пугающе стерилен. Никаких следов борьбы на месте преступления — только само тело. Смерть наступала от удушения, но не грубой веревкой, а чем-то тонким и крепким, возможно, шелковым шнурком или гитарной струной. И — что самое поразительное и пугающее — не было никаких признаков предсмертного ужаса. Лица жертв, даже после недель, проведенных в воде, хранили выражение странного, почти блаженного покоя.

— Знаю, Петр Игнатьевич, — тихо ответил Котт. — Но я полагал, что им занимается коллежский асессор Дерюгин.

— Занимался, — Семидубов наконец поднял на него тяжелый взгляд. — До вчерашнего дня. А вчера его хватил апоплексический удар. Прямо в участке, когда ему принесли последнюю новость. Дело передают вам, Эдмунд Феликсович. И поверьте, я не завидую.

Котт почувствовал, как привычная усталость отступает, сменяясь холодным, аналитическим азартом. Он снова полез в карман за портсигаром, но на этот раз не закурил, а лишь задумчиво покрутил его в длинных бледных пальцах.

— Что за новость? — спросил он, глядя в окно, за которым ветер продолжал свою безумную пляску.

Семидубов шумно выдохнул, подвинул к нему через стол лист бумаги и тяжело поднялся, чтобы задернуть штору, отгораживаясь от серого дня.

— Вчера вечером пропала девица, — начал он, и голос его был глух. — Аглая Ивановна Ромашова. Восемнадцати лет. Дочь статского советника Ивана Прохоровича Ромашова. Слышали о таком литераторе? Печатается в «Отечественных записках», с самим господином Салтыковым-Щедриным на короткой ноге. Вхож в круги, где бывают господа Достоевский, Страхов и прочие властители дум.

Эдмунд Феликсович нахмурился. Дело принимало крайне опасный, политический оттенок. Одно дело — пропавшие блудницы из Вяземских трущоб, и совсем другое — дочь известного, хоть и не бог весть какого великого, но обладающего связями литератора.

— Обстоятельства? — сухо спросил он.

— А обстоятельства дрянь, — Семидубов подошел к столу и навис над Коттом, опираясь на кулаки. — Видели ее вчера, около полуночи, выходящей из ресторана «Доминик» на Невском. Была, по словам свидетелей, «изрядно пьяна» и находилась в обществе какого-то господина представительной наружности, в дорогой шинели с бобровым воротником. С тем они сели в пролетку и уехали в неизвестном направлении. С тех пор ее никто не видел.

— А отец? Почему он не заявил сразу?

— А отец узнал обо всем лишь сегодня утром от горничной. Дочь, видите ли, у него с норовом, современная девица. Курсы слушает, на дому собирает кружки… и, по-видимому, имеет свои тайны. Статский советник Ромашов в ярости. Он уже написал прошение на имя господина Прокурора. Газетчики пронюхают — скандал будет на всю Империю.

Семидубов выпрямился и, понизив голос до свистящего шепота, добавил:

— И вот что самое паршивое, Котт. Этот господин в шинели с бобром, по описанию прислуги и швейцара, ни по каким приметам не подходит ни к одному из наших прежних подозреваемых по делу сорок семь. Выходит, наш маньяк больше не ограничивает себя дном общества. Он перешел черту. И теперь отдуваться за всё придется нам. Вам, Эдмунд Феликсович.

Котт, не выдержав, все-таки достал папиросу и прикурил от свечи, стоявшей на столе. В комнате поплыл слабый, сладковатый душок вишневого листа, такой чужеродный в этой пропитанной казенным табаком и сыростью каморке. Семидубов поморщился, но ничего не сказал. Он знал эту привычку своего странного подчиненного и давно с ней смирился.

— Мне нужны будут все материалы, — наконец произнес Эдмунд Феликсович, голос его был ровен и бесцветен, как лист казенной бумаги. — Абсолютно все. С самого начала. И протоколы осмотра мест, где находили тела. И заключения городового врача. И список всех пропавших без вести по этой части за последние три года.

— Получите, — кивнул Семидубов. — Но учтите, Котт, времени у нас почти нет. Если не найдем девицу Ромашову живой в ближайшие дни, нас всех с дерьмом смешают. Идите. И да поможет вам Бог.

Котт молча поднялся, снял с крюка еще влажную шинель и вышел в коридор. Спускаясь по скрипучей лестнице, он чувствовал на себе не только бремя порученного дела, но и тяжесть собственных мыслей. Он не был наивен. Он знал, что этот город умеет прятать свои грехи в густом тумане, за высокими стенами дворцов и в глубине бесконечных дворов-колодцев. Но он также знал, что любое преступление, даже самое изощренное, оставляет за собой невидимый, но ощутимый след. И он, Эдмунд Феликсович Котт, со своими дамскими папиросами, очками и неуемной жаждой правды, должен был этот след найти.

Выйдя на улицу, он на мгновение задержался под козырьком подъезда. Ветер не утихал, гоня по мостовой поземку вперемешку с конским навозом и обрывками афиш. Где-то вдалеке, со стороны Сенной площади, слышался гул многотысячной толпы, крики торговок и брань извозчиков — вечный, неумолкающий аккомпанемент петербургской жизни. Именно там, в этом кипящем людском водовороте, и зародилось зло, с которым ему предстояло бороться.

Он поправил очки, спрятал подбородок в поднятый воротник шинели и решительно зашагал в сторону ресторана «Доминик». Ему нужно было поговорить со швейцаром и начать свое расследование с самого начала, с того момента, как пропавшая девушка, смеясь и покачиваясь на ветру, села в пролетку к своему, возможно, будущему убийце.

Глава 2. О странностях человеческой памяти и тайнах литературного салона

Ресторан «Доминик» на Невском проспекте, куда направил свои стопы Эдмунд Феликсович, был местом примечательным. Открытый еще при покойном Государе Николае Павловиче, он успел стать одним из тех редких островков, где чопорный Петербург позволял себе быть немного развязнее, где звон бокалов смешивался с горячими литературными спорами, а аромат дорогих сигар — с запахом устриц и шампанского. Местная публика была разношерстной, но неизменно «чистой»: блестящие гвардейские офицеры, преуспевающие адвокаты из новой плеяды судебных ораторов, модные писатели, актеры Александринки и, конечно, дамы, ищущие приключений в безопасной, уважаемой обстановке. Именно здесь, в этом храме гастрономии и легкомыслия, по словам свидетелей, и видели в последний раз Аглаю Ромашову.

Уже смеркалось, когда Котт, подгоняемый промозглым ветром, толкнул тяжелую дубовую дверь, украшенную бронзовой ручкой в виде львиной головы. Его встретил теплый, почти дурманящий после уличной сырости воздух, пропитанный запахами дорогой кухни. У входа, словно цербер у врат иного мира, возвышался швейцар — представительный старик с роскошными седыми бакенбардами, облаченный в темно-зеленую с золотым галуном ливрею. Он окинул вошедшего Котта цепким, оценивающим взглядом, мгновенно определив по неброской, но качественной шинели и форменной фуражке человека из «судейских».

— Чем могу служить вашему благородию? — осведомился он с той особой, доверительной полуулыбкой, которая была призвана расположить к себе любого посетителя.

Эдмунд Феликсович представился, показав раскрытое удостоверение, и сразу перешел к делу. Он подробно, но без лишнего нажима, расспросил старика о событиях вчерашнего вечера. Швейцар, которого звали Никодимом, помнил девицу Ромашову прекрасно. И не только потому, что у него была профессиональная память на лица и наряды, но и потому, что молодая особа вела себя, по его словам, «неподобающе своему званию».

— Виноват, ваше благородие, — вкрадчиво говорил Никодим, понизив голос, — но барышня та были-с уж очень… навеселе. Они у нас бывали и прежде, но всегда в сопровождении какой-нибудь компаньонки, старушки в серой тальме. А вчера явились одни-с. И пили шампанское в кабинете на втором этаже. С кавалером.

— Опишите мне этого кавалера, — попросил Котт, доставая из кармана маленькую записную книжку в потертом сафьяновом переплете и карандаш. — Максимально подробно. Каждую деталь, что вы запомнили.

Никодим задумался, потирая ладонью гладко выбритый подбородок. Он явно гордился своей ролью важного свидетеля.

— Господин представительный-с, — начал он нараспев, словно читал по бумаге. — Лет сорока пяти или около того. Росту высокого, в плечах широк, но держится прямо, не сутулится. Лицо… лицо мне показалось значительным. Словно бы не просто чиновник или купец, а человек, привыкший повелевать. Черты крупные, нос с легкой горбинкой, глаза темные, глубоко посажены. Особливая примета: шрам. Тонкий такой, белесый, от левого виска к скуле тянется. Едва заметный, но я разглядел, когда он к свету повернулся. Одет был щегольски, но без фатовства: дорогой сюртук английского сукна, и шинель на нем была знатная, с бобровым воротником, штучной работы, я такие сразу примечаю.

— Шрам… — задумчиво повторил Котт, делая пометки в блокноте. — А голос? Не заметили ли вы акцента или каких-то особенностей речи?

— Акцента нет-с, — уверенно ответил швейцар. — Говорит чисто, как коренной петербуржец, разве что с легкой хрипотцой. Голос приятный, низкий, с таким… властным тембром. Он, когда пролетку кликал, не крикнул, а так негромко сказал: «К Аларчину мосту», и извозчик тут же подкатил.

Котт захлопнул блокнот. Картина начинала проясняться, но была похожа на рисунок углем в тумане — все контуры размыты и неверны. Человек со шрамом. Богат. Уверен в себе. Не боится быть замеченным в обществе дочери статского советника. И, по словам Семидубова, не подходит под описание тех, кого они подозревали ранее. Это означало лишь одно: либо в деле появился новый фигурант, либо они с самого начала шли по ложному пути.

Покинув «Доминик», Котт решил немедленно нанести визит статскому советнику Ивану Прохоровичу Ромашову. Адрес, значившийся в бумагах, вел его в тихую, респектабельную часть города, на Фурштатскую улицу, где селились преимущественно преуспевающие чиновники и люди свободных профессий.

Дом Ромашова, двухэтажный каменный особнячок, скрывался в глубине двора, отгороженный от уличного шума кованой решеткой и голыми, по-зимнему черными кустами сирени. Эдмунду Феликсовичу открыла заплаканная горничная с красными, опухшими глазами и тут же повела его в кабинет хозяина.

Кабинет Ивана Прохоровича Ромашова был именно таким, каким и представлял его себе Котт: огромным и несколько захламленным. Повсюду, начиная от массивного письменного стола и кончая подоконниками и даже креслами, высились баррикады из книг, рукописей и журнальных гранок. Пахло старой бумагой, пылью, табаком и горьковатым ароматом крепкого чая. Сам хозяин, высокий, сутуловатый мужчина с нервным, изможденным лицом и седеющей гривой волос, метался по кабинету, словно лев в клетке. Увидев вошедшего следователя, он резко остановился и уставился на него воспаленными глазами.

— Вы из полиции? — его голос срывался на фальцет. — Нашли что-нибудь? Где моя дочь?

— Судебный следователь Котт, — представился Эдмунд Феликсович, стараясь говорить как можно более спокойно и нейтрально. — Я только что приступил к расследованию, Иван Прохорович. И мне необходима ваша помощь. Расскажите мне об Аглае Ивановне. Мне нужно знать о ней всё: её привычки, круг общения, мечты, страхи, тайны.

Ромашов горько усмехнулся и рухнул в кресло у стола, уронив голову на руки.

— Тайны!.. Да у моей дочери вся жизнь была сплошная тайна. Мы с ней стали чужими людьми в последний год, господин следователь. Она выросла, и мои идеалы, моя литература, мои разговоры о долге и служении народу стали ей скучны. Её больше увлекали эти новомодные кружки, где собираются молодые люди, читают запрещенные брошюры и спорят о женской эмансипации. Она грезила о свободе, о какой-то особой миссии, о «новой женщине», которая сама строит свою судьбу.

Он поднял на Котта взгляд, полный муки и гнева.

— Вы должны понять, Эдмунд Феликсович, Аглая — девушка страстная и своенравная. Она могла легко увлечься каким-нибудь «учителем жизни», позером в бобровой шинели, и броситься за ним хоть на край света. В её столе, в потайном ящике, вы найдете дневник. Я не смел его читать… при жизни. Но теперь… Возможно, там есть разгадка. Горничная покажет вам её комнату.

Котт провел в комнате Аглаи Ромашовой больше двух часов. Это было странное, словно застывшее во времени пространство, пропитанное тонким ароматом духов «Шипр» и хранящее следы недавнего присутствия молодой, живой и противоречивой души. На туалетном столике вперемешку лежали флаконы с духами, романы Золя в желтых мягких обложках и несколько засушенных цветков, вложенных в книгу стихов Некрасова.

Наконец, в потайном ящике старинного бюро, он нашел то, что искал: небольшую тетрадь в темно-вишневом сафьяновом переплете с золоченым обрезом и крошечным замочком, который легко поддался его отмычке. Это был дневник.

Устроившись в кресле у окна, Эдмунд Феликсович погрузился в чтение. Почерк был неровным, страстным, с помарками и восклицательными знаками. Сначала шли обычные девичьи записи о скуке, о непонимании со стороны отца, о подругах с курсов. Но чем дальше он читал, тем тревожнее ему становилось.