События, описанные в книге, правдивы.

Глава 1. Точка невозврата.

В камере висит ожидание. Густое. Липкое. Как остывший дёготь.

Максим не считает дни. Он ловит мгновения. В них прошлое бьёт без предупреждения. Одно движение, и снова тот вечер.

Дом в сумерках. Ждёт тьмы.

Шаг к крыльцу даётся натужно. Ноги налиты чугуном.

В прихожей всё летит вразнос. Четверо мужчин. Движения звериные. Дед держится. Лицо — маска боли и упрямства.

Кровь ложится кляксами. Расползается, как чернила по промокашке.

Металлический привкус оседает в горле. Въедается. Остаётся.

Реакция опережает мысль.

Комната. Ружьё. Выдёргивает патроны. Движения чёткие.

Выходит, голос стальной.

— Немедленно прекратить! Брось оружие. Дёрнешься — пристрелю.

Главарь усмехается. В глазах уверенность. Он отметает угрозу. Расслабленные плечи. Небрежный жест.

Время сжимается в точку.

Ствол поднимается. Курок щёлкает.

Выстрел бьёт по нервам.

Мир рассыпается. Вспышка. Отдача. Резкий звук.

Второй выстрел настигает тут же. Третий ставит точку.

Воздух дрожит от наэлектризованности. Натянутая струна.

В нём едкая горечь пороха. Примесь чего-то окончательного. Последней черты.

Перезарядил. Кисти действуют уверенно.

Оставшийся застывает. Взгляд остекленевший. Растерянный.

Он хватает чужака за воротник. Притягивает.

— Ещё одно движение — и ты следующий. Понял?

В кивке признание поражения.

Максим выбивает оружие. Наносит удар прикладом. Движение точное. Лишает шансов.

Отступает. Не сводит глаз. Подбирает пистолеты.

В голове холодная ясность.

Он идёт к деду. Тот неподвижен. Опускается на колени. Прислушивается.

Тонкая нить дыхания. Едва ощутима.

— Жив, — шепчет он. Слово становится якорем.

Лицо деда изломано ударами. Но в нём остаётся знакомое.

Шрам на запястье. Память о пожаре. Фраза деда сквозь усмешку: «Держишь слово — огонь не съест.»

Приезжают полицейские. Речь сухая. Формальная.

Наручники на запястья. Голос в тумане: «Вы задержаны по подозрению в тройном убийстве.»

Слова падают, как камни. Максим молчит. Факты перевешивают любые доводы.

Вердикт нависает. Холодная неизбежность.

Мысль цепляется за детали. Он едва их удерживает.

Видит кровь на полу.

Запоминаются ошмётки от выстрела. Прилипшие к обоям. Жуткая аппликация на выцветшей материи.

Цена действий предельно высока. Он принимает её целиком.

Иногда к нему приходит другой кадр. Короткий. Давящий.

Дед в потрёпанном кресле. Кружка крепкого чая. На столе пожелтевшие фотографии. Максим совсем юный. Дед говорит спокойно, ровно: «Главное — сохранять лицо. Даже когда страшно и руки трясутся. Лицо держат словом.»

Максим тогда кивал. Понял позже. В ту секунду у дома он держал лицо. Ради того, чтобы дед остался жив.

Камера возвращает детали с беспощадной чёткостью.

Холодный металл наручников. Запах сырости в коридоре участка. Следователь смотрит прямо, без сочувствия. Требует факты. Он их выкладывает. Ровно. По порядку.

Позже в деле появятся сухие формулировки. «Превышение пределов необходимой обороны.» «Серьёзные последствия.» «Тройное причинение смерти.»

Каждое слово ложится в папку. Тянет вниз.

Но Максим не спорит. Он знает. Когда убрать чувства, останется простая цепь событий.

В памяти мелькает ещё один момент, крохотный. Когда укладывал деда, тот на секунду приоткрыл глаза. Молча посмотрел. Так, будто видел всё сразу, и дом, и кровь, и Максима с ружьём, и то, что будет дальше. Во взгляде сквозило понимание. Эта секунда давит больше любых слов.

Он в камере. Знает, дед понял. Этого достаточно.

Ярость остаётся обнажённой. Честной.

Дед всегда был опорой, но Максим сделал выбор в секунду, когда раздумья сгорали. Каждый день тут — продолжение той сцены. Она въедается глубже, чем запах пороха.

Он ждёт. Знает, обратного пути нет. Тени ложатся косо. Немота давит, будто плита. Металл нар холоден и шершав. Пахнет ржавчиной и терпким потом. По углу ползёт сырость. Слышно, как скребётся время. Холодный сквозняк режет щёку. Где‑то вдалеке лязгает железо.

Судейские мантии будут потом. Сейчас жила только эта память. Острая, как заточка.

Внимание невольно привлекла противоположная сторона. На двухъярусных нарах неподвижно сидел человек. Его застывший взгляд выдавал мёртвенную бездну, а ледяные глаза завораживали отрешенностью.

Действительность камеры превзошла прошлые кошмары. Максима определили к тому, чьё имя внушало первобытный страх. Узник смотрел в одну точку, но вокруг него отчетливо ощущалось удушливое, извращенное презрение ко всему живому. У Максима пересохло в горле, вдох застрял где-то в груди. Каждое чужое дыхание отзывалось липким холодом на коже, заставляя ежесекундно ждать броска. Это присутствие походило на изощренную казнь.

— Ты думаешь, бетон держит тебя от меня? — вдруг прошептал тот, не разжимая губ и не оборачиваясь. — Глупец. Я ведь уже закончил вышивать твоего сына. Осталось только завязать узелок на его горле, когда погаснет свет.

Глава 2. Анатомия преступления.

В глуши, вдали от больших городов, он влачил свои дни после оправдания. Три года он сдерживал патологический голод. Три года чёрного исступления внутри него полыхала мания. Он жаждал вновь пережить то упоительное состояние безраздельного, тотального владения жертвой перед самым моментом её умерщвления. Метался, словно загнанный зверь, и наконец подчинился своему инстинкту. Жестокая тяга к абсолютной власти над обреченным объектом перевесила рассудок. Избрав жертву в районе своего временного пребывания, он хладнокровно воплотил кровавый замысел. Вновь началась его излюбленная игра с представителями закона. Ставка в этом противостоянии была предельно проста. Провинциальные сыщики казались ему примитивными, обделенными сообразительностью исполнителями. Опытный преступник со стажем был абсолютно уверен в своей способности обойти любые преграды, перехитрить следствие и переиграть закон.

Его погубил случай. Идеальный план разрушил один-единственный свидетель. Арест последовал незамедлительно. Его бросили в местный изолятор, в тесную камеру.

Две недели он провел в глухом ожидании. В его сознании вновь зрела, оформлялась зловещая та самая навязчивая идея. Сейчас она обрастала чёткими контурами, словно эскиз, вычерченный ледяной рукой. Он уже не только лелеял безумный замысел. В нём крепла уверенность, что на этот раз всё сойдётся. Каждая тень, деталь. Риски оправданы. Любой фрагмент ложился в единую, беспощадно прозрачную схему, сплетался с одержимостью, и в том рождалась завораживающе притягательная, пугающая ясность. Возможность рассчитывать на эффективный результат. Он стал заложником идеи, её верным рабом. Крах этого замысла означал для него неизбежное, мучительное угасание, триумф абсолютного небытия, стирающий саму его суть.

В тот день, в отчаянном стремлении вырваться из тюремного заточения в психлечебницу, туда, где диагноз «членовредительство в результате неосознаваемых действий в состоянии аффекта» мог стать его шансом на выживание, — он наносил себе увечья.

Серийник всегда знал. Вдруг не удержит руку, сорвётся, и тьма внутри хлынет наружу, то где б он ни был, пусть его схватят. Тогда у него останется единственный эффективный сценарий, которым он откроет для себя окно возможностей. Грамотно нанести себе увечье, гарантирующее транспортировку в психлечебницу и консилиум с экспертизой.

По своему опыту он помнил. В заключении не живут, а мучаются. Тюрьма была для него абсолютным кошмаром, хуже самых изощренных мук и любого диагноза. Мысль о возвращении в камеру вызывала у него животный ужас. Там он просто сведет счеты с жизнью. Был готов на что угодно, только быв этом местене оставаться. Психиатрическая экспертиза казалась ему единственным спасительным выходом, хотя бы даже ценой серьезного увечья и пожизненного заточения в лечебнице. Пусть врачи выносят вердикт: «невменяем,» «психическое расстройство.» Финал всё равно предрешён, но эта пауза подарит ему ещё немного дыхания. Даст отсрочку, и, хоть ненадолго, но удержит его на этой стороне. Время сейчас — чистая жизнь.

Он попался. Как дилетант, отродясь не ведавший вкуса крови. Фортуна совершила позорный плебейский кульбит, подставив маэстро из-за сущего пустяка. В ослепительном экстазе созидания великий творец упустил из виду ничтожного свидетеля. Проклятые биологические часы берут свое. Былая абсолютная зоркость тускнеет. Ведь раньше любые соглядатаи, дерзнувшие бросить взор на таинство, мгновенно и безоговорочно отправлялись в небытие первыми. Жалкий, паршивый щенок вынюхивал, высматривал, копошился у священного места Икс, эпицентра свершения акта великой, сакральной справедливости! Эта досадная помарка гения стоила ему свободы, и отныне за одно последнее, упоительное развлечение ему светило пожизненное лишение свободы, ведь в Российской Федерации действует мораторий на смертную казнь, и суды назначают исключительно изоляцию от общества до конца дней.

План являл собой абсолютный шедевр криминального зодчества. Спасение таилось в марионетке, сокамернике. В момент, когда сознание маэстро изящно отделится от бренной оболочки, эта серая лакейская фигура в ужасе призовет тюремщиков, созерцая грандиозный перформанс истинного безумия. Представление разыграется настолько шокирующее, а потрясающий акт саморазрушения окажется настолько беспрецедентным, что феерический успех заранее гарантирован. Системе придется спешно предоставить карету скорой помощи, дабы с почтением доставить гения в лазарет закрытой психиатрической клиники. Там местная профессура соберет помпезный консилиум, проведет судебно-психиатрическую экспертизу, покорно зафиксирует абсолютное сумасшествие и задокументирует поразительные увечья, нанесенные в изящном экстазе аффекта. Великий комбинатор выторгует себе возможность к существованию. Коллекция из тридцати искусно замученных душ требует достойного развития, и этот внушительный послужной список станет безупречным стимулом для продолжения банкета.

Майор открыл пухлую папку, начиная первичное ознакомление с делом пойманного с поличным маньяка. Арестанта вот-вот готовились ввести к нему в кабинет. Он перевернул пожелтевшую страницу. В графе «Итог» размашисто стояло: “Оправдан. Освобожден в зале суда.” Система сломала зубы о чистый лист. На телах, которые он прицельно сдавал следствию, не было его ДНК. Российский суд не карает за самооговор, если улики говорят об обратном. Он просто водил их за нос, создавая образ сумасшедшего имитатора, пока настоящие тридцать тел гнили там, где их никто никогда не найдет.

Майор ждал увидеть волка, собиравшего чужие убийства ради своего алиби, но в камеру ввели человека, похожего на скромного архивариуса. Худощавый, в чистой, несмотря на конвой, куртке, он двигался сдержанно и размеренно. Никаких наколок, злого оскала или блатного налёта.

Настоящий ужас пробрал майора, когда они встретились глазами. Взгляд арестанта был абсолютно прозрачным, лишенным страха или вызова. Так смотрят на расписание поездов. С абсолютной уверенностью, что состав прибудет вовремя. Он присел на приваренную к полу табуретку, аккуратно расправил складки на брюках и едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся майору. Это была усмешка гроссмейстера, который присел за доску с первоклассником и уже знает, на каком ходу поставит мат.

В глухом полумраке двухместной камеры он находился в персональном аду собственных дрём и воспоминаний. Каждую ночь на протяжении 24 лет неизменно пробуждался от одного и того же видения, которое преследовало его в ядовито-сочных, уродливо-цветных красках, словно всё это случилось только вчера. Судорожный, влажный хрип отца под самым потолком знаменовал не только казнь. В этот момент, на пике тотального психического пепелища, рождался тиран. Мальчик заворожённо смотрел вверх. Вектор его деградации определился сейчас, когда уродливые судороги живого тела сменились совершенным, податливым спокойствием трупа. Жнец до боли сжимал его плечо, торжествуя. Наставник брезговал отцом, не желая марать руки, и думал, что карает мальчика, сделав его орудием убийства. Выбитая же табуретка стала первым сознательным шагом повелителя к престолу вершителя судеб. Прощальный шёпот Жнеца, обдавшего его шею загробным холодом, выжег прежнее эго дотла, оставив монолитную манию величия. Мальчик запомнил это леденящее оцепенение. Через годы повзрослевший герой вернёт его тридцати одной жертве. Станет абсолютным покровителем их страхов, некрофилом-эстетом и богом, который казнит одних и великодушно оставляет жить других. Он нарёк себя Крупье Грёз. Этот титул стал его личным манифестом и божественным именем, эгоцентрично высеченным на осколках собственного разума. Превратив игру в финальный, триумфальный акт в жестокой бойне, он упивается абсолютной властью и бесстрастно сдаёт им веру, надежду и любовь, как карты из своей окроплённой кровью колоды.

За считанные часы до появления второго сокамерника, он сидел на нарах и предавался удушливым, сладостным воспоминаниям. «Они думали, я сдаю им себя, — беззвучно текли мысли в его голове. — В реальности же я только чистил свою биографию чужими руками. Жалкий, надутый индюк, самопровозглашённый „Лорд Каратель.“ Стоило только пообещать ему стать его личным Гомероми написать бессмертную поэму о „подвигах,“ как он сам выложил мне точные координаты своего гнилого болотного кладбища. Идеальный громоотвод. Классный личный щит от любого правосудия.»

Три года вынужденного воздержания растворились в том триумфальном сентябрьском вечере. Сознание с точностью до секунды воспроизводило моменты его абсолютного триумфа. Осенний воздух тогда пах прелой листвой. Шаги девчонки чуть поодаль звучали беспечно, ровно. Обман сработал безупречно. Тропинка уводила её все глубже в чащу, прочь от огней железнодорожной платформы. Густой малинник глухо скрывал их от остального мира. Секунда, и ловушка захлопнулась. Руки мертвой хваткой сомкнулись на девичьей шее. В этот миг наступило оно. Долгожданное, упоительное состояние безраздельной, тотальной власти. Время замедлило свой ход. Вся вселенная сузилась до размеров этой лесной поляны. Под пальцами бешено билась живая артерия. Взгляд объекта был устремлен прямо в глаза своего палача, отражая животный, чистый ужас. Он смотрел на неё с торжествующей улыбкой предвкушения, упиваясь своей абсолютной силой творца чужой судьбы. Жертва принадлежала ему всецело, до последней капли крови, до самого последнего судорожного вздоха. Вдруг вместе с последним хрипом пришло глухое, давящее опустошение. Жизнь покинула тело, унося с собой весь азарт погони. На смену упоению мгновенно явилось леденящее чувство бессмысленности содеянного. Изверг пресытился. Бездыханная плоть в его руках стала обузой, гнетущим плодом его извращенного голода. Он отшвырнул безжизненное тело, будто ненужный хлам, и замер, натужно дыша. В глазах росла гнездившаяся после убийства холодная ярость разочарования. Ему хотелось стереть из памяти этот миг потери момента, но извращённая тяга влекла обратно. Он склонился над трупом, резко дёрнул ткань платья, обнажая плечи жертвы, рывком сорвал трусики, и провёл пальцами по ледяной коже, чтобы вновь пережить эту звенящую грань между жизнью и смертью. Воздух пропитался запахом железа и страха, и маньяк жадно втянул его, будто это был единственный способ утолить грызущую изнутри тьму. Совершал акт сексуального контакта полумеханически, отрешённо, нарочно лепя в голове хрупкий образ, будто девушка ещё дышит. Ради погружения глубже в экстаз, пусть даже, на этот раз, иллюзии контроля. Представлял, что она жива, и с криками страданий молит о пощаде. Это его заводило. Пережить в действительности её метания и громкие визги он не решался из‑за страха перед её высокомерно‑насмешливым неприятием его сущности. Насытившись, он отступил, вытер руки о рукав и уставился на неподвижную фигуру, словно стремился запомнить каждую деталь, на случай, если захочется вернуться. Сознанием завладел холодный, расчетливый инстинкт. Тело оттащил к заранее подготовленной земляной яме. Лопата методично входила в податливый грунт.

Сухой треск ветки позади заставил его замереть. Сквозь листву, бледный от увиденного кошмара, смотрел местный подросток, случайно зашедший в лес после вечерней электрички. На секунду их взгляды встретились, и паренек с криком бросился наутек в сторону станции. Именно тогда, посреди темного леса, маньяка медленно охватил липкий, первобытный страх. На смену былому величию пришло осознание собственной беспомощности перед надвигающимся, неотвратимым возмездием. Петля закона затягивалась на его горле. Правосудие шло по его маршруту, забирая последнюю надежду. Каждый шаг приближал финал. Уже через час свидетель давал подробные показания дежурному наряду полиции, детально описывая лицо и одежду человека у ямы. Поимка стала делом времени.

Воспоминание прервалось. В коридоре раздался скрежет ключа. На третью неделю заключения дверь камеры распахнулась, и конвоир нагло толкнул внутрь Максима, сопровождая появление нового узника циничной фразой: «Серийника к душегубу!»

Первые сутки старожил камеры только молча присматривался к сокамернику. На вторые пришло время действовать. Час икс настал.

В четверг, ровно в 10 часов утра, он сидел на нарах. Внезапно в безмолвии камеры прозвучал его голос. Четко, членораздельно, хоть и вполголоса, он произнес:

— Какой вкус у цвета индиго?

Максим, так никак и не приспособившись к жутким выходкам сокамерника, удивленно переспросил. Тот проигнорировал вопрос. Он замер, устремив взор в никуда, а затем внезапно закатил глаза. Тело его затрясло и начало раскачиваться взад и вперед. Из глубины бороды вырвалось глухое, утробное рычание, а у рта вскипела густая пена.