Предисловие

Тот, кто ищет здесь сказку о богах, найдет лишь отражение собственной тени. Издревле сказано: что вверху, то и внизу, что внутри, то и снаружи.

Пантеон — не обитель бессмертных за облаками, а лишь проявление единого начала. Человек — малейшая из форм бытия, но гончар, вдыхающий жизнь в мертвую материю, неизбежно оставляет в ней свою тень.

Подобно древним откровениям «Асклепия», где созидание становится актом вложения духа в земной камень, мастер ступает на путь великого огня. Но когда высшие силы смыкаются над головой, а нижний угол триады принимает на себя всю тяжесть мироздания, творение обречено на крах.

Всматривайся в символы. Слушай тишину между словами. Ибо всё, созданное руками человека, вплетено в единый и беспощадный ритм времени.

 
Даже времени ход столь прекрасен в размахе
 

 
Истребляющем все и опять создающим…
 

 
Человек заблудился в ночном полумраке,
 

 
Жизнь — лишь рана на теле живущих.
 

Глава 1. Гончар

— Пустое занятие… Ну вот почему он такой?

— Кирос, мой юный друг, успокойся. Он прекрасен тем, что это твоя первая работа.

— Но эта жуткая кривизна, трещины! Зачем такой подсвечник кому-нибудь может пригодиться? Его место в канаве!

— Он нужен тебе. Это не просто подсвечник, это важный урок: ничто не совершенно. Я видел, с какой любовью ты трудился над ним, как старался придать ему желаемую форму, сколько энергии вложил в него. Он — сосуд, в котором скрыта частичка твоей души.

— Но он…

— Прекрасен! Пройдут годы, ты начнешь делать идеальные амфоры, подсвечники, сможешь создавать статуи… Но они все будут похожи, а он — один. Каждая его трещина уникальна, и именно его ты никогда не сможешь повторить.

Кирос остановился и снова посмотрел на свое первое творение. А действительно, он уникален. В чаше для воска сформировался невероятный узор, ножку обвили маленькие трещины, словно прожилки на древнем камне.

— Ладно, пусть останется со мной. Возможно, ты действительно прав, лишь время теперь может дать ответ.

Наставник лишь улыбнулся и опустился на скамью, а Кирос продолжал смотреть на подсвечник.

Спустя годы после этого разговора, когда его первый друг и наставник в ремесле скоропостижно скончался, Кирос занял место гончара. Время, проводимое в его скромной мастерской, теперь ощущалось иначе: каждый вздох был наполнен ароматом глины и дымом очага, а его сроднившиеся с материалом руки оживляли бесформенные комки, превращая их в совершенно удивительные формы. Этот процесс завораживал — танец, где руки гончара и податливая глина сливались в едином ритме.

В мастерской во время работы царила особая тишина, нарушаемая лишь мерным вращением гончарного круга, легким постукиванием стеков, шелестом глины и потрескиванием огня в очаге. Это была тишина сосредоточенности, тишина творчества, тишина, в которой рождалось нечто прекрасное и необходимое. Запах дыма смешивался с ароматом глины, создавая неповторимый букет. А во время обжига происходила настоящая магия: предмет приобретал свой окончательный вид и был готов отправиться к своему первому владельцу.

Именно эта тишина, аромат и волшебство создания форм часто привлекали к нему людей. Некоторые с интересом наблюдали за процессом и старательно запоминали каждый этап, кто-то просто жаждал тишины и умиротворяющего действия, которое успокаивало разум и пробуждало душу. Это было настоящее святилище, где Кирос управлял дарами природы, а его руки, покрытые слоем глины, казались частью его самого.

Одним из таких посетителей стала девушка из знатной семьи. Уставшая от надменных речей гостей и прислуги, наполнявших дом ее отца, она при каждой возможности сбегала к нему. Сперва наблюдала за процессом через небольшое окно, а затем стала заходить внутрь и, тихо сидя в углу, следить за работой.

Кирос же, погруженный в свое дело, не обращал никакого внимания на приходящих, лишь изредка озирая их недовольным взглядом.

— Наверное, он совершенно одичал, — говорили одни.

— Он всегда был таким, — уверяли другие.

— А мне кажется, что он сумасшедший, — вторили третьи.

Но при этом редкий гость, зашедший в мастерскую ради уединения, приветствовал его. Для них мастера словно не существовало в этой комнате. Люди сами отвергли и сами же окрестили его чужим, не имея на то ни единой причины. Не было конфликтов и споров, не было ни одного раза, когда он не ответил бы на вежливость или отказал в помощи. Он жил, а они наблюдали… Сложно человеку понять творца, а творцу — человека, если речь не заходит о бытовых вещах.

Но однажды Дэрия, привыкшая к его присутствию в своей жизни и желая разнообразить наскучившие ей дни, решила заговорить с ним.

— Тебя ведь зовут Кирос?

— Милая Дэрия, неприлично задавать вопросы, не поприветствовав собеседника.

— Ты знаешь мое имя? — она не обратила внимания на его замечание.

— То, что я перестал обращать внимание на приходящих в мастерскую людей, не означает, что я перестал слышать их разговоры.

— Наверное, благодаря этому ты слышал много лишнего? — с улыбкой спросила она.

— Лишнее на то и лишнее, чтобы его не слышать и уж тем более не запоминать.

Кирос закончил амфору и поставил ее в печь, бегло оглядев девушку. Она была прекрасна: юная дева с зелеными глазами, а улыбка заставляла трепетать сердце каждого в этом городе.

— Покажешь мне свои изделия?

— Все открыто для тебя, все стоит вокруг, только будь осторожна и не разбей ничего.

На полу мастерской, на полках — повсюду стояли его работы. Тарелки, амфоры, ложки, огромное количество разных глиняных изделий, которые регулярно заказывали у него жители города.

Дэрия осматривала их, двигала, а Кирос то и дело оборачивался, опасаясь за каждую секунду своего труда. Она обошла все, но остановилась около маленькой деревянной полочки в углу, на которой одиноко стоял его первый подсвечник. Она протянула руку, и Кирос тут же ее схватил. Его пальцы больно впились в ее кожу, а глина, оставшаяся на ладони, испачкала прекрасное платье.

— Это нельзя!

— Отпусти! — она выдернула руку и начала отряхиваться.

— Что особенного в этом жалком подсвечнике?

Кирос кипел от ярости, охватившей его. Он не знал, что делать: ударить, вытолкать наружу и захлопнуть дверь… или поцеловать, чтобы она замолчала и больше никогда не смела сюда возвращаться. Резко выдохнув, он закрыл подсвечник своим телом.

— Он не жалкий, он особенный. Ты все равно этого не сможешь понять.

— Чем?! У него кривая ножка, трещины, сколы по краю… Он жалок, как и твое желание его оправдать.

— Это мое первое изделие, и не смей оскорблять труд моих рук! Его трещины — это опыт, который я получил; кривизна — это ожоги во время обжига, а сколы… это люди, которые не видят ничего дальше своего носа!

Она испугалась… Впервые в своей жизни она испугалась чего-то. Его глаза, его речь, интонация, сила — все это пронзило ее насквозь и выбило из колеи. Дочь богатого отца, видевшая только раболепие в своем доме, впервые столкнулась со столь сильной агрессией и, проклиная его и его подсвечник, выбежала на улицу, захлопнув дверь.

Кирос продолжал работать, а она — существовать в своем привычном мире, который, хоть и надоедал своей приторностью и пустыми речами, давал чувство безопасности. Жизнь шла прежним порядком, но нечто изменилось… для них обоих.

Он вечерами вспоминал о ней, ложась спать и сожалея о своей грубости: ведь это всего лишь глупый, избалованный ребенок, можно было объяснить иначе, деликатнее. Но помнил он и еще одну свою мысль — поцелуй, который хотел, но не совершил… Ее губы и глаза крепко отпечатались в его голове, и стало совершенно непонятно, что именно тянет его вернуться в тот миг: желание сменить агрессию на деликатность или лишь губы Дэрии манили его назад, в момент, когда она была так близко.

Ее жизнь тоже изменилась после этого, но совсем не от желания вернуться и извиниться за свою наглость — наоборот, ее мысли захватил подсвечник. То, что нельзя заполучить просто так… предмет, который продемонстрировал ей опасность этого мира и впервые познакомил с искренней агрессией.

Спустя время она решилась вновь прийти в мастерскую и тихо села на скамью в углу, наблюдая за тем самым подсвечником. Кирос видел, как она вошла, но старательно сдерживал свои эмоции и не поворачивался в ее сторону.

— Кирос, здравствуй.

— Здравствуй, — сухо произнес он.

— Я хотела с тобой поговорить.

— Я тоже этого хотел…

— Тогда ты первый. Возможно, наши мысли совпадают, так пусть их начнет мужчина.

Он развернулся, отставив заготовку. Подошел к ней и, с болью глядя в ее глаза, начал говорить.

— Дэрия, я… хочу извиниться за грубое отношение к тебе. И знаешь, — он мягко взял ее за руку и притянул к себе (Дэрия с интересом наблюдала за ним), — я обезумел от твоих глаз.

Он неожиданно резко взял ее за талию и притянул к себе, страстно желая исполнить свою мечту о поцелуе, но в ответ получил только удар по щеке.

— Но я… — Кирос растерялся, — люблю тебя!

Дэрия с силой оттолкнула его, понимая теперь, о чем он планировал поговорить. В одну секунду она отскочила к двери, но взгляд упал на подсвечник, и она остановилась на пороге.

— Я хотела поговорить не о чувствах. К тебе у меня их быть не может! Я хочу его, — она показала на полку, где стояла вожделенная вещь.

— Он не продается!

— Все продается, и у всего есть цена. Назови свою, и мой отец уплатит.

— Глупая девчонка! Нет у него цены! Он мой!

Кирос двинулся в ее сторону, но она резко выскочила на улицу и ушла, растворившись в толпе, а он вновь остался один со своими желаниями.

— И зачем я это сказал…

Это было единственное, что он смог выдавить из себя в тот вечер — жалкий, обреченный шепот, потонувший в шуме улицы. Какая глупая, наивная иллюзия: верить, будто одно только слово «любовь» способно удержать человека на пороге! Он хватался за него, как за спасательный круг, забыв, что тонкая ложь не скроет безумия в его голове. Его слепой порыв лишь испугал девушку, заставив сбежать без оглядки. И пока сумерки окончательно поглощали ее силуэт в толпе, Кироса накрыло осознание катастрофы. Надежда, ослеплявшая его, сгорела дотла, оставив после себя лишь пепел и леденящую пустоту. Он потерял ее. Потерял то, что никогда в жизни не смог бы получить. На этот раз — навсегда.