© Дмитрий Ланев, 2018

ISBN 978-5-4493-6608-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Фонарь освещает зеленое тело…»

 
Фонарь освещает зеленое тело
вокзала, похожего на осьминога.
По щупальцам-улицам пьяно, несмело
несут пассажиров их ватные ноги.
 
 
Куда вы? Да ладно! Куда-то прибудем.
А нет, опоздаем, так встретим кого там.
А! Сходим к вокзалу, от нас не убудет
сходить к пучеглазым старинным воротам.
 
 
Я тоже поднялся с постели угасшей.
Иду на перрон за любимой, пропавшей.
 

«Три дня не касаясь рукою…»

 
Три дня не касаясь рукою
живу, за трудом хороня
желание видеть и трогать
прозрачную кожу огня.
 
 
Я ныне — нахмуренный плотник,
задумчивый автор церквей.
И бледный, как брус этот долгий,
и сильный, как тот муравей.
 

«Люблю большие города за их глухие переулки…»

 
Люблю большие города за их глухие переулки,
за безымянные года, за торопливые минутки.
За то, что светят фонари, участвуя в жестяной пляске,
и что поют: «… гори, гори…» в домах, одетых в полумаски.
За лестниц недовитый жгут, за мрачные подъезды-пасти,
за то, что неба черный трут все тлеет, тлеет — и не гаснет.
За то, что дьявольский глоток все красит кисточкой пастельной,
за то, что поцелуй обжег, но и забылся
за неделю.
 

«Наш домик с нависшею шапкою снега…»

 
Наш домик с нависшею шапкою снега
похож на оплывшую свечку, огарок.
Он пахнет шипящим в котле чебуреком
и кучей еловых нарубленных лапок.
 
 
Наш домик не связан ни с кем под луною,
лишь только на самом конце всей дороги
в такой же избушке с такой пианолой
живут, как и мы, беспечальные боги.
 

«Я встретил вчера своего чудака …»

 
Я встретил вчера своего чудака —
стоял у подъезда, и только
выстукивал кончик его сапога
веселую
польку.
 
 
Деревья пролили на призрак травы
последние талые капли.
И тропки уже не похожи на швы
забитые
паклей.
 
 
И небо уже улыбалось Земле,
и голуби гордо надулись,
На пепельных стенах, как искры в золе
веснушки
проснулись.
 
 
И кто-то немытые космы от карт
вдруг поднял и стул отодвинул:
«Глядите же, братцы! Да это ведь март
нам камешек
кинул.
 
 
И прыгнул к окошку, как школьник от парт,
ныряльщик за жемчугом в бездну.
А за окошком действительно март,
кап-кап,
топ-топ-топ
у подъезда.
 

«Льдины по-овечьи в кучи сбились у быков моста…»

 
Льдины по-овечьи в кучи сбились у быков моста.
Прочитал письмо, и пульс мой достигает где-то ста.
Торопливее походка через лужи, через грязь.
Смотрит глупеньким цыпленком покосившийся лабаз.
 
 
В бронированном окошке что-то грозное рычит.
В тесной камере толпища грузно ножками сучит.
У крылечка две старушки, три тюльпана — пять рублей.
Небо синее, пустое и покойнее аллей.
 
 
Все мосты свои мундиры побросали в воду, вниз.
Все ограды посветлели, ходит голубь — важен, сиз.
Мостовые отболели, победили зимний тиф.
Ждут теперь, когда начнется человеческий прилив.
 
 
Кто-то с неба как окурок прямо в ноги упадет.
Гляньте! Ангел! Что за диво?! Что ж он, бедный, не встает?
Ладно-ладно, я добрался. Вот и лестница, звонок.
Тихо. Смотрит милая, наверно, в недоверчивый глазок.
 

«Пасхальный завтрак — яйца и кулич…»

 
Пасхальный завтрак — яйца и кулич.
Спокойный сон с полуночи субботы.
И воскрешение — центральнейший кирпич
работы, отдыха. И вновь работы.
 
 
Мелькает день, как глаз огромной птицы.
Слеза скатилась, это дождь ночной.
И рвутся на куски шелка, и рвутся ситцы
Дыхания и неба надо мной.
 
 
Цветная скорлупа хрустит, как черепица.
И треску отзываются все чресла.
И трудно мне поверить, что воскресли
все эти зимне-призрачные лица.
 

«Тихо сыплется время с небес…»

 
Тихо сыплется время с небес
в купорос ленинградского вечера.
Будто снег на безжизненный лес,
на замшелый, где делать-то нечего.
 

Конец ознакомительного фрагмента.