Глава 1

Кровь на руках уже начала подсыхать, стягивая кожу тёмной коркой, когда я вырулил аэрокар Таши на главную воздушную магистраль.

Автопилот я отключил ещё на космодроме – в тот момент, когда машина, оторвавшись от бетонной площадки, едва не снесла ржавую вышку на выезде. Автоматика визжала предупреждениями, требовала снизить скорость, вернуться на маршрут, пристегнуть ремни – и ещё тысячу вещей, на которые у меня не было ни времени, ни нервов. Я ткнул в панель, вырубая электронного надсмотрщика, и повёл машину вручную. Штурвал мелко подрагивал от набегающего потока, встречные аэрокары шарахались в стороны, мигая аварийными огнями, – мне было плевать. На всё плевать, кроме одного.

На заднем сиденье лежала моя Таша. Спортивный костюм, в котором она была, потемнел от крови по всему правому боку. Я обмотал рану своей курткой, но ткань уже пропиталась насквозь, и тёмные капли мерно стекали на обивку сиденья.

– Васильков… – её голос донёсся сзади, тихий и надломленный. – Если разобьёшь мне машину… я тебя убью…

Шутит. Значит, в сознании. Значит, есть шанс.

– Молчи, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Береги силы.

Голос-то звучал ровно. А вот руки – нет. Трясущиеся пальцы скользили по штурвалу, оставляя бурые разводы на белом пластике. Я перехватил покрепче и вдавил ускоритель до упора.

Подмосковная темнота осталась позади, и теперь аэрокар нёсся над столицей на высоте двухсот метров, ныряя между эшелонами воздушного движения. Ночной город расстилался подо мной, равнодушный к чужим бедам, – мозаика огней, рекламные голограммы, пляшущие на фасадах зданий, светящиеся ленты мостов через Москву-реку. Я срезал грузовой коридор, где тяжёлые транспортники тащились в нижнем эшелоне, – и едва не влетел в посадочные огни одного из них. Гигантская туша грузовоза заслонила полнеба, оглушительный рёв его двигателей ударил по ушам, аэрокар швырнуло в сторону воздушной волной – и только рефлексы спасли нас обоих. Я вывернул штурвал, уходя от столкновения. Машину крутануло, прижало к корпусу транспортника, потом отбросило обратно. Таша за спиной охнула – тихо, сквозь стиснутые зубы.

– Прости, – процедил я, выравнивая курс. На ладонях выступил пот, смешиваясь с засохшей кровью, и штурвал стал скользким, как намыленный.

Мысли путались, перескакивая с одного на другое, но я заставлял себя думать, пытаясь восстановить картину произошедшего и разложить всё по полочкам.

Таша ушла к своему информатору. Одна. Потому что я отпустил её – как последний идиот. Потом – хлопок, глухой и короткий. Петренко упал. Стрельба со второго этажа: винтовка с глушителем, точная позиция, расчётливый огонь. Снайпер. Я ворвался в здание, перестрелка с тенью в коридоре. Ранил стрелка – видел, как тот схватился за бок, как дёрнулся в свете вспышки. Стрелок ушёл через восточное крыло. От преследования меня отвлёк крик Таши. И вот эта ужасная картина: она на полу, рядом – мёртвый, скорее всего. информатор, у обоих рваные раны. Это точно Валера – сучий потрох.

Рваные раны. Не пулевые – рваные. Контактное оружие ближнего боя. Старые знакомые мне щупальца. Значит, их было минимум двое. Соответственно, это не одиночка-маньяк, загнанный в угол, а скоординированная операция. Нас ждали и знали, что мы придем. Но, откуда? Неужели этот орден убийц – ушкуйники и в самом деле настолько мощная организация?

Вопросы громоздились друг на друга, и ни на один у меня не было ответа. Только кровь на руках и тишина с заднего сиденья, от которой сердце проваливалось в пустоту.

– Таша?

– М-м…

Жива. Дышит. Держится молодцом.

Я набрал Корнея. Дядя ответил после второго гудка – голос был сонный, но мгновенно собранный, как у человека, привыкшего к ночным звонкам с плохими новостями.

– Что случилось?

– Таша ранена. Тяжело. Сейчас я лечу в медцентр корпорации.

Пауза – ровно полсекунды. Ни «как ранена?», ни «кто стрелял?», ни «где ты, чёрт возьми, находишься?». Ни одного из тех вопросов, которые задал бы любой нормальный человек, получивший такой звонок в час ночи.

– Я свяжусь с Мельниковым. Он будет на месте.

Щелчок – и тишина. Мгновенная логистика, ноль лишних слов. Дядя умел собираться, когда это нужно. Впереди мелькнули посадочные огни очередного транспортника, и я бросил штурвал влево, уходя в соседний эшелон. Пальцы сами перехватили управление, глаза считали дистанцию до ближайших бортовых огней, а мысль о Корнее – о его невозмутимости, о полусекундной паузе вместо шквала вопросов – мысль эта мелькнула и ушла, вытесненная рёвом двигателей и тёмным пятном крови на периферии зрения. Сейчас – главное её довезти. Всё остальное – потом.

Минут семь-восемь знакомый силуэт медцентра выплыл из темноты. Я посадил машину прямо у входа в приёмное отделение – криво, с визгом тормозных систем, так что охранник за стойкой подпрыгнул и потянулся к оружию, прежде чем разглядел кто за рулём. Не теряя времени, я выскочил наружу. Распахнул заднюю дверь.

Таша лежала на боку, свернувшись, прижимая руки к животу. Глаза закрыты, лицо белее бумаги. Пульс бился на шее – слабый, но ровный.

– Держись, малышка, – сказал я и подхватил её на руки.

Она была лёгкая, как пушинка. Или это адреналин превращал меня в подъёмный кран – чёрт его знает. Таша слабо шевельнулась в моих руках, пальцы вцепились в ткань рубашки на моей груди, и этот жест – машинальный, бессознательный – отозвался внутри такой болью, что я едва не споткнулся на пороге.

Ночная смена уже была готова – Корней сработал. Двери распахнулись, навстречу выбежали два ассистента с антигравитационной каталкой, а за ними – Мельников собственной персоной. Наверное, спал, потому, как был взъерошенный, халат поверх домашней одежды – но глаза уже не сонные, а цепкие, рабочие. Он перехватил у меня Ташу с уверенностью человека, который проделывал это тысячу раз, и уложил на каталку. Пальцы нащупали пульс на запястье – раз, два, три – считая удары. Приподнял веко, посветил фонариком. Зрачок. Реакция. Развернул куртку, осмотрел рану – быстро, но внимательно, прощупывая края, оценивая глубину. Лицо главврача даже не изменилось – ни тени паники, ни гримасы. Только брови чуть сдвинулись, когда пальцы прошли вдоль рваного края раны.

– Проникающее. Глубокое. Характер нетипичный, – произнёс он, больше для ассистентов, чем для меня. – Готовьте вторую операционную. Полный набор для абдоминальной хирургии, кровезаменитель второго типа, регенерационный комплект.

Заскочили в холл, затем, в лифт, буквально через полминуты уже были в коридоре нужного этажа.

Сёстры-андроиды катили каталку рядом, параллельно подключая датчики и капельницы. Мельников повернулся ко мне. Его взгляд задержался на моих руках – в крови по локоть – и на лице мелькнуло что-то вроде сочувствия.

– А вы, Александр Иванович, лучше останетесь здесь. В операционной от вас проку не будет.

Я открыл было рот, чтобы возразить.

– Это не обсуждается, – добавил он уже на ходу, скрываясь за дверями операционной вместе с каталкой и ассистентами.

Двери сомкнулись и я остался один.

Любое медучреждение ночью, даже самое элитное, – странное место. Гудение кондиционеров, мерный стук какого-то механизма за стеной, белый свет ламп, выхолащивающий все тени. Пахло антисептиком – сладковатым, назойливым, забивающим всё остальное. Звуки собственных шагов казались мне неприлично громкими в этой стерильной тишине.

Я сполз по стене и сел прямо на пол. Вытянул ноги. Затылок упёрся в холодный пластик стеновой панели. Потолок наверху – белый, ровный, безразличный, как лицо судьи, который уже вынес приговор, но ещё не зачитал. Кондиционер гнал прохладный воздух, и от него по мокрой от пота спине пробегал озноб.

Посмотрел на руки. Кровь забилась под ногти, затекла в складки кожи, впиталась в линии ладоней. Тёмная, засохшая. Ташина кровь. Я попытался её стереть – бесполезно, только размазал по коже бурые разводы. Мимо прошла медсестра-андроид, скользнула по мне равнодушным взглядом сенсоров и прошла дальше. Наверное, не запрограммирована приставать к людям, которые сидят на полу с пустыми глазами. Или запрограммирована, но решила не рисковать – вид у меня, полагаю, был соответствующий. Спасибо, что не одна из эпион.

Сколько я так просидел – не помню. Минуту, десять, полчаса. Время размазалось, как кровь по ладоням, – бесформенное и не желающее двигаться.

Вибрация браслета вернула меня в реальность. На экране – входящий вызов. «Папа».

Я ответил.

– Мажорчик! – голос сержанта Рычкова был одновременно злым и обеспокоенным, что создавало ту неповторимую комбинацию, знакомую каждому, кто хоть раз служил под его началом. – Ты где пропал?! Видел входящие от нас?! Их, если не заметил, уже с полсотни! Я тебе звоню, Толик звонит, Капеллан… этот молится, Кроха стены ломает, Мэри точит свой нож – весь дом стоит на ушах!

– А кто поднял шум? – устало спросил я.

– Твой дядя позвонил… но, только ничего не сказал.

– Понятно… Я в нашем медцентре. Таша ранена.

Пауза. Короткая, тяжёлая. Папа умел молчать красноречивее, чем иные говорят.

– Серьёзно?

– Серьёзно. Мельников оперирует.

На заднем плане послышался знакомый голос – мелодичный, с характерными модуляциями, от которых у сержанта Рычкова начинал дёргаться глаз:

– Виктор Анатольевич, ваш пульс повышен на сорок два процента по сравнению с нормой. Рекомендую принять горизонтальное положение и выпить тёплый напиток с содержанием магния и витамина B6 для стабилизации вегетативной нервной системы. Также рекомендую передать Александру Ивановичу, что при обширных ранениях критически важно горизонтальное положение тела и минимизация движений до прибытия квалифицированной помощи…

– Отвали, Аська! – рявкнул Папа с такой яростью, словно андроид предложила ему дезертировать. – Не до тебя сейчас!

Я дёрнул уголком губ. Даже в этой ситуации.

– Мы на низком старте, парень. Сейчас будем, – сказал Папа уже мне. Голос изменился – стал тише, серьёзнее. – Адрес знаю.

– Не надо, сержант. Чем вы тут поможете. Спите. Утром всё расскажу.

– Ты уверен?

– Уверен.

Ещё одна пауза. Я слышал, как он дышит – тяжело, с присвистом. Волнуется. Не за Ташу – он её толком не знает. За меня. За своего «мажорчика», который опять влип в историю, из которой его нужно вытаскивать. Это было приятно.

– Ладно. Но попробуй только не выйти на связь.

– Понял.

Связь оборвалась. Тишина вернулась – но уже не такая давящая. Где-то в пентхаусе на другом конце города мои друзья не спали, готовые сорваться по первому моему слову. Это знание – простое, тёплое, бесхитростное – было единственным, что удерживало меня от того, чтобы вскочить, вломиться в операционную и стоять над Мельниковым, пока тот не скажет, что всё будет хорошо.

Раздался второй звонок – незнакомый номер. Я ответил на автомате.

– Господин Васильков! – голос нервный, прерывающийся помехами. Это оказался Вилисов. – Вы где?! Капитан рвёт и мечет! Петренко мёртв, вы сбежали с места преступления, шеф жаждет крови! Вашей конкретно крови, если быть точным!

Несчастным Петренко. Здоровый, угрюмый мужик, с которым я обменялся всего парой фраз за весь вечер. Его пустые глаза, смотрящие в ночное небо, – эта картинка вспыхнула перед моими и не собиралась гаснуть.

– Слушай Вилисов, всё нормально. Не суетись. Я привёз раненую в медцентр «Имперских Самоцветов». Скажи своему Филину, что дам показания утром. И ещё: стрелок ушёл через восточное крыло здания, я его ранил. Пусть ваши криминалисты ищут следы крови на полу и у выхода. Да ты и так всё знаешь…

– Но капитан говорит, что вы главный подозреваемый!

– Вилисов. – Я тяжело вздохнул, и старался говорить спокойно, хотя хотелось проорать в микрофон что-нибудь нецензурное. – Ты был рядом. И видел, кто стрелял?

– Да, но непосредственно…

– Отстань. Утром. Всё – утром.

Я сбросил вызов и уронил руку на колено. Браслет мигнул и погас. Коридор тянулся передо мной – белые стены, белый пол, ряды закрытых дверей. За стеной по-прежнему мерно гудела аппаратура. Запах антисептика стал привычным, почти незаметным – как на Новгороде привыкаешь к запаху джунглей. Просто часть фона. Часть реальности, в которой ты находишься и из которой не можешь выбраться.

Я закрыл глаза. Попытался не думать – и, разумеется, не преуспел. Мысли крутились по одному кругу.

Раздалось тихое шипение пневматики, двери открылись и раздались шаги. Я открыл глаза. Мельников вышел из операционной – без хирургической робы, в обычном халате, перчатки стянуты. Лицо усталое, но не мрачное – и от этого выражения у меня что-то отпустило внутри, словно разжали тиски, о существовании которых я не подозревал.

Я поднялся на ноги. Колени хрустнули – затекли.

– Состояние стабилизировали, – сказал Мельников, останавливаясь передо мной. Он стянул хирургическую шапочку и провёл рукой по редеющим волосам – жест усталого человека, который сделал свою работу и может себе позволить секунду слабости. – Проникающее ранение брюшной полости. Глубокое, рваная рана с неровными краями. Характер повреждений необычный – не нож, не осколок, а что-то… – он помедлил, подбирая слово, – гибкое. С режущей кромкой. Я такого раньше не встречал. Но жизненно важные органы, к счастью не задеты, крупные сосуды целы. Ей повезло.

– Слава Богу, – выдохнул я.

– Мы купировали кровотечение, провели первичную обработку и поместили в регенерационную капсулу. Шесть-восемь часов интенсивной регенерации, к утру будет значительно лучше. – Он замолчал. Потом добавил – тише, словно размышляя вслух: – Но я хочу провести расширенное обследование, когда она полностью стабилизируется. Комплексное. Кое-какие показатели… требуют уточнения.

Его брови чуть сдвинулись. Взгляд на мгновение ушёл куда-то внутрь – туда, где врач анализирует то, что увидел на операционном столе, и не может сложить картинку. Что-то его смутило. Что-то, чему он не нашёл объяснения – или не хотел озвучивать раньше времени.

– Что-то не так? – спросил я.

Мельников поднял на меня глаза и мгновенно вернул себе выражение спокойной профессиональной уверенности – как надевают маску, привычную и удобную.