Глава первая. Рождественский сорок первый год

Снег шёл с самого Рождества и не переставал три дня, и протоиерей Никодим Снегирёв ходил по дому от окна к окну, как ходят по храму, когда ждут архиерея.

— Матушка, — сказал он, не оборачиваясь, — а ты слышала, что в Архангельске теперь командуют матросы?

Вера Фоминична, худая, с глазами кроткими и усталыми, продолжала мешать тесто. Она слышала, что в Архангельске теперь командуют матросы, и ещё слышала, что владыку расстреляли в декабре, у самой заставы, и тело так и не отдали родным. Но она понимала: муж не спрашивает. Он с утра уже всё узнал, от чибака почтового и от парня на посылках, и теперь ходит по дому, и каждое слово, которое он произносит, — это уже проповедь, просто без амвона. Она знала его тридцать два года и умела слушать то, чего он не говорил.

— Слышала, — сказала она.

— Командуют матросы, — повторил Никодим и остановился у окна. За стеклом стояла белая пустыня: сугробы, забор, пустая изба дьякона Гавриила, уехавшего ещё в октябре и не написавшего ни строчки. — Вся Россия объезжает на матросском коне. А ты скажи — чей это конь?

Он не ждал ответа. Он вёл с Россией долгий разговор, начавшийся, по-видимому, ещё до её рождения, и Вера Фоминична давно перестала быть в нём собеседницей — она была прихожанкой.

В храме под Рождество собралось меньше людей, чем когда бы то ни было. Иные ушли в город, иные просто не пошли — не из страха даже, а из какой-то стыдливой растерянности, как стыдятся навещать больного, от которого уже не ждут выздоровления. Никодим отслужил литургию так, как служил всегда: ровно, мощно, каждым словом вбивая её в камень. Голос у него был низкий, с хрипотцой, голос человека, который тридцать лет кричал через всю площадь: и этот голос сейчас, в опустевшем храме, казался голосом, обращённым не к людям — к пустоте, в упор.

А после литургии, когда народ уже разошёлся, он остался на амвоне и сказал им — тем немногим, кто ещё стоял у свечных ящиков:

— Не бойся, малое стадо. Вчера владыку поставили к стенке, а сегодня спрашивают: снимешь крест? Сниму, говорят, только вот рука не поднимется, потому что рука у меня не моя, а рука Церкви. — Он помолчал и добавил тихо, почти просто: — Я вам врать не буду: тяжёлые времена наступили. Но пастыря, который побежал, не бывает. Бывает овца, которая сама себя увела.

Эти слова потом передавали из избы в избу всю неделю. Никто ещё не знал, что через месяц за них придут.

Пришли в феврале, когда по улицам уже звенела настёжь, — трое, в солдатских шинелях поверх ватников, с винтовками, которые держали как держат хозяйственную утварь: привычно и без интереса. Один был местный, Прохор Косицын, прежде считавшийся у Никодима чуть ли не в сыновьях: тот девять лет греб его козла с сеновала и приводил к причастию. Теперь Прохор стоял поодаль, у плетня, и не смотрел в глаза, и это было хуже всего, потому что худо от чужих — это терпимо, а худо от своих — это как найти у себя в сердце дыру, которую ты сам проглядел.

Старший из пришедших, из приехавших, с записной книжкой и очками на красном носу, объяснил коротко: согласно предписанию исполкома, всякому и каждому, а особенно лицам духовного звания, надлежит явиться на собрание граждан, где будет решён вопрос о снятии с храмов крестов и колоколов, как орудий эксплуатации и одурманивания трудового народа. Явиться надлежит с документами. Отказ будет рассмотрен как саботаж.

— Собрание у вас когда? — спросил Никодим.

— В среду, — сказал очкастый и, помолчав, добавил почти извиняющимся тоном: — В храме вашем. Чтобы народу сразу.

— Хорошо, — сказал Никодим. — В среду.

В ту же ночь он разбудил сына.

Сын — Алексей, двадцать семь лет, приехавший из Архангельска за две недели до того, худой, бледный от канцелярской стужи, спящий теперь в детской, в той самой кровати с точёными столбиками, где он спал мальчиком, — скинул одеяло и сел, прежде чем отец закончил стучать. Он всегда садился, прежде чем отец заканчивал стучать; это была выучка двадцати лет.

— Ты не спишь, — сказал Никодим. Это не было вопросом.

— Читаю.

Отец зажёг свечу — электричества в селе не было и, по его убеждению, не будет до самого конца времён — и сел на край кровати. Алексей увидел вдруг, что отец постарел. Не за эти месяцы даже — за какой-то один, последний. Морщины у глаз легли так глубоко, что казались не кожей, а трещинами в старой иконе, которую возят по ярмаркам и потому бьют о косяки.

— Завтра собрание, — сказал отец. — Меня будут спрашивать, признаю ли я новую власть. И ты будешь там. Ты член партии, я знаю. Мальчишки доносили мне ещё в декабре, и я, представь себе, не стал спорить. Я не спорил, Алёша, потому что я не хочу узнавать о собственном сыне из доноса. Я хочу, чтобы ты сам мне сказал.

— Я в партии с девятнадцатого года, батюшка. В марте. Ты знал это.

— Я знал это так, как знают, что за стеной ветрено. Знать и услышать — не одно и то же. — Никодим поднял на него глаза, и в них было столько обычного, семейного, отеческого, что Алексей отвернулся. — Скажи мне одно. Ты веришь в Бога?

В комнате стало так тихо, что было слышно, как по трубе воет февральский ветер, гоня дым обратно в печь.

— Я верю в то, что люди веками жили во тьме, — сказал Алексей наконец, — и что теперь им дают свет. Я верю в справедливость, батюшка. Землю — крестьянам, мир — народам, всё, что положено, я говорю это с трибуны, я в это верю. —

— Я не про трибуну спрашиваю, — тихо сказал отец. — Я про ночь спрашиваю. Когда ты один и тебе страшно, к кому ты идёшь?

И вот тут — вот в этом месте, на котором потом, через три года, на лесоповале, Алексей будет исповедоваться перед старцем Пименом, — вот здесь произошла беда, которая определила всё: Алексей промолчал. Он не соврал и не сказал правды. Он сидел в детской, в своей мальчишеской кровати, перед отцом со свечой, и молчал так долго, что свеча успела потечь, и воск капнул на одеяло.

А отец встал. Он встал не гневно — устало, как встаёт с постели больной, — и перекрестил сына на сон грядущий, по-старому, двойным крестным знамением, вопреки всему, что говорили теперь в семинариях, и сказал:

— Спи. Я на собрании скажу, что сниму крест, когда вы сломаете мне руку. Вторую руку я вам, к сожалению, тоже оставлю — я ими крещу.

Он ушёл, и Алексей долго лежал без сна, глядя на потёк воск, и думал с отчаянной ясностью, какой не было у него никогда ни в семинарии, ни в Архангельске, ни на одном заседании: он мог соврать отцу. Он умел врать трибунам, отчётам, сослуживцам. Но отцу врать он не умел, потому что отец единственный во вселенной знал его прежнего, того, кто в девять лет плакал на панихиде по дедушке не от горя даже, а от красоты пения, — и пока этот человек знал его прежнего, Алексей не мог стать новым до конца. Он был меж двух огней, и оба огня были любовью, и от этого жгло сильнее, чем от любого огня вообще.

Собрание в среду открыли в храме, сняв перед этим у входа табличку «Богослужение» и повесив «Общее собрание граждан». Народ набился битком — пришли и старики, и бабы, и ребятишки, которых матери держали за рукава, чтобы не лезли. На клиросе устроили президиум. Очкастый зачитал бумагу. Потом спросили отца.

Никодим вышел на амвон — на тот самый, где вчера проповедовал, — и подождал, пока стихнет. И когда стихло, сказал:

— Граждане. Вы меня знаете тридцать лет. Я крестил каждого третьего из вас, венчал почти всех взрослых и отпел две эпидемии. Я скажу вам сейчас то, что должен сказать, а вы потом решайте, как вам угодно. — Он тяжело обвёл глазами храм. — Крест — это орудие казни, это верно, вы правы, товарищи. На кресте казнили. Но казнили Того, Кто, будучи казнён, прощал казнивших. И если вы теперь снимете кресты и объявите, что вера — это дурман, я вам не перечить буду, потому что силой веру не удержишь: силой можно удержать только пустой дом. Но спрашивайте лучше не кресты, спрашивайте меня. Вот я здесь. Снимайте меня.

В храме стало так тихо, что где-то на хорах простукнула капель — по избушкам, которые он, Никодим, строил своими руками.

— Снимете меня — и обрядитесь с меня рясу и раздайте её бабам на тряпки, я не запирую. Но крест вы с меня снимите сами. Я не подниму рук. — Он снял с шеи крест — тяжёлый, серебряный, дедовский — и положил на аналой, перед президиумом, лицом вниз, чтобы распятие смотрело в доски. — Вот он. Берите. Только запомните, граждане, одно: когда в стране отнимают у людей последнюю тайну, вы теперь всё узнаете — что в Україні, что в Питере, что у соседа за спиной, — помните: тайну нельзя отнять. Её можно только отдать. И тот, кто отдал, — уже не человек, а функция.

Его схватили в ту же ночь, за церковной оградой, аккуратно, без крика — как берут того, кто не бежит. Увезли в уезд. Вера Фоминична стояла на крыльце, пока не стемнело, потом вошла, перекрестила пустой надворный простор, прибрала самовар и, поставив чашки, сказала сыну, который стоял посреди горницы, не зная, куда деть руки:

— Ты же его знаешь. Он не сдастся. — Она помолчала. — И ты не сдашься. Вы оба упрямы, как две ваши дедовские лошади, которых пахарь сам вожжами бил, чтобы разъехались.

Алексей ушёл из дома за полночь и пошёл через поле к уезду — подавать ходатайство, хлопотать, использовать всё, что имел: партийный билет, знакомства в исполкоме, право говорить громко. Он шёл по снегу под огромными февральскими звёздами и понимал, что идёт не спасать отца, а доказывать — неважно кому, хоть этим звёздам, — что он не предатель. Понимал — и шёл, потому что не идти было не в его природе. А позади, за полем, оставались тёмный храм, потухшие окна избы и мать, которая одна, в пустой горнице, молилась не за мужа и не за сына, а за ту точку, где они ещё были вместе, — и не знала, что этой точки больше нет, и что искать её теперь придётся семь лет, и что искать её будут двое, которые разъехались, как разъехались бы две дедовские лошади, если б пахарь разом выпустил обе вожжи.