На второй день солнце тоже не взошло.

Да и был ли он, второй день? Если верить календарю в телефоне, был, и уже почти весь вышел. Если нет, придётся выбрать, чему верить взамен. А всё вокруг лгало. Всё вокруг рассказывало небылицы.

Не стоило закрывать глаза, хотя им, конечно, тоже нет веры. И пользы от них в этой темени мало. Но если всё это бесконечный муторный сон, Максим сам отдал себя ему на милость. Он здорово устал с дороги. Чтобы уснуть в такой гостинице, как «Поморье», нужно как следует себя измордовать. Номера тут сдвоенные, с общей прихожей, ванной, туалетом. Стены такие тонкие, что за отклеивающимися обоями словно и нет того, от чего можно отклеиться. Вторую комнату номера занял молодой киргиз, в ночи привёл подружку, или, может, проститутку, они тут дешёвые и вездесущие, вместо вайфая и минибара. Но они там быстро управились, и Макс отвалился обратно спать. Не надо было! Может, братишка-киргиз хотел его спасти. Хотел предупредить…

А вот теперь стоило бы поспать. Может, нужно уснуть, чтобы проснуться, или хотя бы перестать бредить. Но от копошения и хруста за стеной нигде не спрятаться. Ни под подушкой, ни под кроватью, ни под душем. Там, в душе, в трубах, тоже скребётся. Тоже шуршит.

Анна Леонидовна велела отдохнуть с дороги. Сказала приходить «как проснёшься», и Максим не стал заводить будильник. В итоге просыпался трижды. Сперва от киргиза. Потом как будто выспался, но, увидев темень за окном, заставил себя закрыть глаза. И только на третий раз нащупал телефон, высветил разводы на потолке номера и рассматривал цифры на экране блокировки так долго, что они изменились.

Два часа дня. А за окном всё ещё тьма египетская, ни огонька. И тишина. Это Макс ещё вечером отметил. В Москве такого не бывает ни в какое время года, даже если ведро на голову надеть. Поэтому, наверное, здесь так хорошо высыпаешься. А вот почему на телефоне часовой пояс слетел… Это всё «Поморье». Здесь точно какая-то временная аномалия – часы лет на сорок отстают. Номера советские, ремонтировались в последний раз тоже при старом гимне, холодильник общий на первом этаже, как и кухня. Ну, как кухня – газовая плита. Впрочем, шутки шутками, а телефон, новенький китаец, клятвенно заверял, что с часовым поясом всё в порядке. Заспанный мозг вспомнил, что здесь бывает полярная ночь, но потом всё-таки признал, что не в конце августа, и не наступает в один момент, как будто на небе щёлкнули выключателем. Совсем недавно здесь, наоборот, был полярный день. Но за окнами номера плескалась такая чернота, что верилось с трудом. Солнце казалось выдумкой, рассвет – фантазией. Это не солнечное затмение – тут нечего затмевать. Китаец уверенно подтвердил: никаких затмений, и даже погода безоблачная.

Максим тогда зачем-то попытался открыть окно, но ничего не вышло, и не выходило до сих пор. Окна в «Поморье» точно предназначены для чего-то другого. Должно быть, для мух, поколениями умирающих в ловушке рамы. Максим не смог потревожить их кладбище, а форточку, наоборот, не сумел закрыть. В отзывах об этой дыре писали «дёшево и сердито», «без евроремонта», «как в восьмидесятые попал», но никто не потрудился предупредить, что по утрам не восходит солнце.

С трудом ворочая шестерёнками в ватной голове, Максим уселся на кровать, поморщился от иерихонского скрипа в тишине. Прислушался. Безмолвие, сперва казавшее абсолютным, как на дне морском, распалось на целый оркестр шорохов. «Поморье» точно ещё не проснулось, оно ворочалось во сне, царапалось и скреблось. Мыши? Тараканы? Лангольеры, доедающие чёртову гостиницу? Даже киргизу отомстить не вышло – тот тоже проснулся и шуршал чем-то за стенкой, изо всех сил стараясь не шуметь. Потом начал мерзко похрустывать какой-то едой прямо на кровати.

Всё ещё не зная, что и думать, и отчаянно цепляясь за вариант «ничего», Максим написал в чатик московских друзей «зацените утро в гостинице» и скинул фотку окна. Потом отправил сообщение Аньке, вернее, Анне Леонидовне, как строго напоминал телефон. Привычка шутливо называть друг друга по имени-отчеству и «коллега» у них осталась со студенческой поры. Сохранялась даже те несколько лет, что они были не просто коллегами. Воспоминание спросонья приятно будоражило, но от творящейся за окном ерунды не отвлекало, так что Макс написал: «Доброе утро, Анна Леонидовна! Я выспался, готов к труду и обороне. Скажите, пожалуйста, это я ебанулся, или на улице реально темно?»

Зажмурившись, Максим щёлкнул выключателем, но тут же понял, что ничего не изменилось. Прекрасно. Ещё и света нет. Судя по пейзажу за окном, дело даже не в «Поморье» с его лангольерами – такое ощущение, что весь посёлок без электричества. Хорошо хоть еды в холодильнике не оставлял.

«Бля, беги оттуда, чувак», – написали друзья в чате, пока Макс одевался. Он почему-то не сразу понял, что это шутка, напрягся, вслушиваясь во мрак. Потом прочитал дальше: «Лучше в палатке жить, ну фпизду. Сколько звёзд у этой залупы?»

Не въехали. «Фотка сделана минуту назад», – написал Максим, ожидая, что ему не поверят, но друзья продолжали тупить. Посыпались ответы в духе «а как будто тридцать лет назад» и «а за минуту стало лучше или хуже?»

Анна Леонидовна не отвечала, и Максим решительно вышел в коридор, закрыл за собой дверь, не обращая внимания на копошение киргиза. Казалось логичным выйти на улицу, проветриться, оглядеться, стряхнув с себя вязкое наваждение «Поморья». Проснуться, если это сон. Услышать и увидеть, как реагируют живые люди, если это наяву. Люди, которые прямо здесь, которым никак не отвертеться от этой реальности, такой же, как у Максима.

Или не такой, если это у него глаза садятся. Или мозги.

Идти оказалось куда труднее, чем можно было представить. Чёртов китайский телефон всё-таки не для людей делали – в свете фонарика видно почти столько же, сколько в кромешной темноте, как будто он под любым углом найдёт, как заглянуть тебе в глаза. Да и к такой темени Максим не привык. В Москве всегда что-то где-то светится – какой-нибудь индикатор, фонарь, чьё-то окно, само небо. «Световое загрязнение», так это, вроде, называют. А тут всё экологически чистое. И вроде до ближайшего города не так уж далеко, но глянешь в небо за окном, и кажется, что световые годы. Световые века.

Так что по коридору Максиму пришлось пробираться по стеночке, как в детстве. За большинством дверей лежала тишина, зато под ногами мерзко похрустывал какой-то мусор, въевшийся в ковролин, а резкий и бессмысленный свет фонарика выхватывал из темноты копошение каких-то гадов. То ли тараканы, то ли мокрицы – Макс с детства не видел их в таком количестве. Даже у отца, алкаша и инвалида, в его разваливающейся пятиэтажке по ночам такого не творилось. К чёрту, надо сваливать из «Поморья», лучше и правда жить в палатке.

Это было больше суток назад, а из «Поморья» Максим так и не свалил. Мерзкая гостиница казалась самым надёжным местом в спятившем мире, даже теперь, когда Макс знал, что хрустит за стеной. Что хрустело под ногами. В бледном свете фонарика фотографии на облезлых обоях казались негативами, с призрачными улыбками и поблёскивающими глазами. Не хотелось думать о том, что они закрывают дыру, а ведь наверняка закрывают. Вот бы заколотить её. И дверь заколотить, и окна, и глаза…

В своей первой попытке выйти в чёрный день Максим преуспел. Спустился по лестнице, цепляясь за шелушащиеся перила. Нашёл пустой ресепшен, шкафчик с ключами на стене – заходи кто хошь, бери что хошь. Почти все ключи с картонными бирками были на месте, совсем немного нашлось дураков и нищебродов, согласившихся на «Поморье». Помимо братишки-киргиза Макс вечером видел пару студентов и троицу крепких молодых гопарей, смотревших футбол на кубическом телеке в холле. Эти, кажется, путешествовали во времени вместе с гостиницей – в юности Максима футбольные гопники были точно такие же. Правда, те, старые, обязательно затеяли бы драку с киргизом. Как будто на национальной почве, но на деле – на арифметической.

Сейчас, блуждая во тьме, Макс нашёл только одного тощего кучерявого студента в майке, что-то хомячившего на общей кухне, но всё равно испытал огромное облегчение при виде живого человека.

– Привет, – сказал Максим, опуская фонарик, чтобы не светить парню в глаза. Тот зачем-то стоял на кухне вообще без света, и почти без движения, только челюстями работал. От фонарика сморщился, зрачки по пять рублей. Дурево, небось, заедает. Такого бесполезно спрашивать, что происходит, но Макс попытался: – А чего так темно?

– Света нет, – буркнул студент.

– Нет, в смысле… на улице.

– А, – парень неопределённо дёрнул плечом.

Раздражённо выдохнув, Максим стал нашаривать дорогу к выходу, до последнего цепляясь за надежду, что там, на свежем воздухе, всё как-то встанет на свои места. Но воздух оказался не очень-то свежим, хоть и прохладным. Откуда-то тянуло сыростью и даже, кажется, гнилыми водорослями, хотя «Поморье» иронично расположилось далеко от моря. С крыльца фонарик дотягивался только до кустов и пустынной дороги. Здание напротив и днём-то казалось заброшенным, а теперь и вовсе превратилось в циклопические руины. И куда идти? Что делать?

В детстве можно было позвонить по номеру «сто», чтобы узнать точное время. Странные вещи вспоминаешь в странной ситуации. Вместо службы точного времени Максим решил набрать Аньке – может, разбудить, но услышать голос живого не обдолбанного человека. Единственного человека, которого он знал в этой дыре. Да и знал ли?..

– Да, привет, – её голос прозвучал хрипло и невнятно. Всё-таки спала? Всё-таки сейчас ночь? С такой связью поди разбери, но облегчение подступило с первыми звуками знакомого голоса.

– Анна Леонидовна, – у самого голос оказался не лучше, – вы просили приходить, как проснусь. Я проснулся, но, видите ли, коллега, тут темно, как у негра в заднице.

– Коллега, вам нужно пройти деконтаминацию, вы в «Поморье» заразились бумерством, – Анька громко зевнула. – «Как у негра в заднице», серьёзно? Вот отменят тебя, будешь знать. Бля, а правда, чего так темно? Сколько времени-то?..

– Третий час. Я думал, это я ебанулся.

На фоне раздался невнятный мужской голос. Максим досадливо поморщился, и тут же разозлился на себя. А ты чего ждал? Что она двенадцать лет блюдёт целибат, дожидается, пока ты докатишься до такого дна, что вспомнишь о ней и попросишься на временную должность в её сраный институт? Что спит и видит, как бы с тобой перепихнуться по старой памяти, раз уж ты больше не женат?..

– Видимо, мы оба ебанулись, коллега. Сейчас почитаю в интернете, что это за прикол. А вы, Максим Сергеевич, подруливайте к пристани.

– Окей, – зачем-то ответил Максим Сергеевич, хотя искать в кромешной темноте незнакомое место на другом конце посёлка было совсем не окей. Но очень уж хотелось выбраться из здешней тишины, говорить с кем-то, видеть кого-то. В одиночку в такой темноте перестаёшь быть человеком. Приматом-то еле-еле остаёшься. То, что помогало предкам выживать, теперь мешает думать. Всюду что-то мерещится, чудится, слышится там, на краю облачка света. Вот кто-то метнулся в кусты, зашуршал, заплескал… Умом понимаешь – это крыса переплыла ручей. А тупая обезьяна нашёптывает: нет там ручья. Не бывает таких крыс. Вот потянуло дохлятиной из темноты. Какой-нибудь пёс околел на помойке, но мы туда не пойдём, нет, вдруг там логово пещерного льва. Логова пещерных львов же не отмечают на Яндекс Картах.