Предисловие

Если бы Толик знал, что пельмени станут той самой спичкой, с которой начнется пожар событий, сметающий его привычную жизнь, он бы, конечно, взбунтовался против семейной традиции. Но незнание – не оправдание. Что сделано, то сделано, и обратный путь, словно след на подтаявшем снегу, безнадежно растаял.

1

Толик немного женатый, а в паспорте холостой, он наслаждался жизнью и работой. А еще свободой, которая была ему верной и щедрой женой: с головокружительной карьерой, с правом выбирать, чье теплое тело, пахнущее духами или просто солнцем согреет его вечер.

Семья? Для Толика это слово пахло, как родительский дом – воскресными пирогами, старой древесиной и вечным уютом. Это было раз и навсегда. Всё время искал ту единственную, с которой захочется повторить этот надежный мирок, обрести свои традиции и детей.

Одна из таких традиций, пахнущая мятой и хвоей, ждала его каждое тридцатое декабря: лепка пельменей с сюрпризом для новогоднего стола. И в этот раз честь спрятать в тесто с мясом обещания будущего года доверили Толику, как старшему великовозрастному ребенку, который легко доставал рукой до потолка и занимал неплохую должность на работе.

На неглубокой тарелке лежали крошечные металлические предсказания: колечко, монетка, пуговица. Их значения, как священный свиток, младшая сестра вывела на листе и водрузила на камин в зале.

Толик торопился. От него пахло свежестью и дорогим одеколоном, темные непослушные волосы были смирно уложены. Он уже облачился в рубашку, которую три часа гладил с почти религиозным рвением, выжигая каждый крошечный мятый намек, и заправленную в идеально сидящие брюки. Ему бы только заскочить в свою новую, еще пахнущую ремонтом ипотечную квартиру, но душа, как всегда, тянулась в старый отчий дом, пропахший детством.

Свой шрам на губе он считал клеймом, поставленным мячом в шестом классе, и не догадывался, что вместе с карими глазами, оттененными густыми, как у сестры-красавицы, ресницами, он придает лицу не неуклюжесть, а характер.

Вот и всё. Последний сюрприз утонул в прохладном, упругом тесте. Толик, отряхивая с пальцев бархатистую муку, подошел к выстроившемуся на столе полку не совсем ровных, но оттого еще более душевных пельменей. Он замер над ними и, проводя ладонью в сантиметре от белых кругляшей, начал что-то шептать, словно заговаривая тесто.

– Толя, ты это о чем? – пронзила тишину сестра.

– Да так, ни о чем, – он вздрогнул и прекратил шепот. – Посмотрим, что всем нам выпадет в Новом году!

– Посмотрим, посмотрим, кто у нас везунчик, – голос матери доносился из-за спины, где она вытирала стол. – Я не хуже тебя налепила, а уж в кипятке они все станут на одно лицо, как солдаты на параде. Главное, чтобы не развалились! Ты сейчас куда?

Услышал вопрос матери, уже выходя из кухни.

– У меня корпоратив, завтра буду с вами, – он вернулся, поцеловал маму и как в детстве дождался, когда она перекрестит его.

С легким сердцем и материнским благословением за пазухой, Толика наконец-то отпустили.

2

«Утро тридцать первого или уже вечер Нового года? Кажется, в висках засел молотобоец. Боже, как раскалывается голова!» Он вытащил занемевшую руку из-под одеяла и потянулся к выключателю настольной лампы, но ладонь наткнулась на незнакомое тепло. На кровати кто-то лежал. «Имя… А помню ли я, как её зовут?» Пытаясь повернуть тяжёлую, свинцовую голову, не отрывая её от подушки, он лишь стонал – получилось жалко и неуклюже. – «Надо разбудить и вежливо попрощаться, пока я снова не отключился».

Он провел рукой по бархатной, тёплой коже плеча, и в следующее мгновение ладонь девушки звонко, с хлопком, врезала ему по уху. Не говоря ни слова и не глядя на Толика, незнакомка поднялась и, молча натянув на себя тёплую, грубоватую кофту и брюки, вышла из спальни. Через минуту глухо хлопнула входная дверь, звенящей тишиной падая в пустоту квартиры.

Толя лежал в полной прострации, не в силах осознать произошедшее. Он привык, что девушки просыпаются томные и обнажённые, пытаются задержаться в его квартире подольше, заварить кофе, завязать разговор… Но чтобы вот так – спала одетая с вечера – да еще и лещя отвесила ни за что? Анатолий остался в полнейшем, кислом недоумении.

Кое-как раскачавшись к обеду, он вспомнил, что не купил еще подарки родным. Все бы простили, но вот бабушку – ту самую, что пахнет яблочным пирогом и добротой, – обижать не хотелось. Толя вылез из машины и осторожно доплелся до первого попавшегося магазина и зашел внутрь.

Магазин буквально окутал его воспоминаниями – он был точной копией бабушкиного шкафа: мягкие груды пряжи всех цветов радуги на полках, в стеклянных баночках: пуговицы-бусинки, забавные пластиковые глазки, крошечные носики, россыпи цветочков и листиков. Бабушкина кровать всегда укрыта пледом, который она связала себе на юбилей, все бесчисленные кофточки, жилетки, свитера и даже забавные носки с вязаными тапочками для всех домочадцев – дело рук любимой бабушки. На стене в её комнате висели три удивительные картины, вышитые уже дряблыми, исчерченными морщинами, но такими умелыми пальцами.

«Так что же ей подарить?» – в отчаянии задумался Толик, от этого калейдоскопа ярких пятен голова заныла с новой силой.

В воздухе магазина причудливо сплетались запахи: терпкий дух клея, сладковатый аромат сушеных трав и, кажется, дешёвый чай в пакетиках, помешанный с душистым мылом. В носу противно защекотало, и Толик громко, на весь магазин, чихнул. Хор женских голосов тут же пожелал здоровья как минимум на год вперед.

Анатолий подошел к прилавку, где аккуратной стопкой лежали наборы алмазной мозаики. Две женщины придирчиво перебирали коробки, заворожённо разглядывая сияющие образцы будущих картин. Так и не сумев выбрать что-то подходящее, он пошел к продавцу за советом.

Женщина средних лет внимательно выслушала его сбивчивое и невнятное объяснение:

– Скажите, а ваша бабушка, как к религии относится? – поинтересовалась та.

– Думаю, нормально, она в храм часто ходит, если вы об этом. Кажется, все бабушки там бывают, – с излишней уверенностью произнес он.

– Прекрасно! А как зовут-то вашу бабушку? выясняла продавщица.

– Елизавета, прямо как королеву, – гордо произнес Анатолий.

– Тогда могу предложить вам именную икону святой Елизаветы, для вышивки бисером. Со зрением у бабушки как? – женщина посмотрела поверх очков.

– Книги читает без очков, а вяжет в очках, – с теплотой вспоминая родное лицо, рассказал Толик.

– Вот и отлично! Подарок что надо, вашей бабушке обязательно понравится, а когда вышьет, можно в храме её и освятить.

Подарок торжественно упаковали, он расплатился и выпорхнул на свежий, морозный, обжигающий лёгкие воздух. В городе трескучий мороз ни на шаг не отступал, зима полноправно хозяйничала, укрывая все клумбы пушистым снежным одеялом, украшая окна ажурными, ледяными узорами и румяня щеки прохожих в сочный, ярко-красный цвет.

Толик стрелой забежал еще в три магазина и помчался к родителям. Машина уверенно шла по заснеженной каше, бережно неся его к любимому дому, где ему всегда и искренне рады.

Первом, что оглушило Толика при входе, стал восторженный, знакомый до слёз голос бабушки. Сначала прошел к сияющей елке и положил все подарки в растущую общую кучу. Потом повернулся к бабушке, которая неотступно проследовала за ним в гостиную.

– Внучек, ты мне вчера звонил и торжественно пообещал познакомить со своей невестой, – в голосе Елизаветы не было и тени шутки.

Толя остолбенел и уставился на любимую Елизаветушку. Мозг яростно отказывался верить и принимать эту дикую информацию. Бабушка, невысокая, почти миниатюрная, стояла напротив, и на её морщинистом, как печёное яблоко, лице он видел только добрую, лучезарную улыбку. Из-под праздничного, нарядного платочка, подобранного в тон вязаной кофте, выбивались серебряные прядки. Она давно в шутку называла себя старухой, но заряжающая энергией бодрость в её движениях ясно говорила: маразм ей не грозит, а значит, она не выдумала, и этот кошмар – явь. Елизавета терпеливо ждала ответа.

– Я… с невестой? – переспросил он, и голос его дрогнул.

– Ну не притворяйся, внучек, будто не расслышал, – ты чётко пообещал нам познакомить с невестой.

Из коридора донеслись голоса, и бабушка пошла посмотреть на гостей. Толик сдавленно вздохнул, лихорадочно достал телефон и в ужасе уставился на вчерашние звонки. «Был звонок… Около одиннадцати. Но я не помню, что я пил и где я был?!» Вопросы пока лишь висели в воздухе, без ответов. Не успел он сунуть телефон в карман, как тот пронзительно зазвонил.

– Слушаю. Да, это я. Кого? И вы хотите сказать, что я заказал коней? Мужчина, вы там сами-то в порядке? Ах, это я был не в себе, когда заказывал? Погодите… – Толик пытался протолкнуть комок, вставший в горле, – как в детстве, когда грозили ремнём. – Я их уже оплатил? А можно узнать, что я ещё такого наговорил?

Он слушал внимательно, замирая, иногда с силой прикладывая ладонь ко лбу, закрывал глаза и безнадёжно качал головой.

– Да, ваше предложение… заманчиво, чтобы просто так отказаться. А можно? Я вас правильно понял? Но… чего уж там. Я соглашаюсь. Что же мне теперь делать, раз наговорил – отвечай. Я подписываюсь и жду этих саней с рысаками да как и заказывал на то число.

На том конце убедились, что человек заказчик трезв и отдает отчёт в своих действиях, отключились. Толик расширенными глазами уставился на экран смартфона.

3

Разговор окончен. Толя, с трясущимися от волнения пальцами, решил срочно просмотреть входящие и пропущенные звонки, а главное – куда он сам звонил, натворив дел. Не успел он коснуться экрана, как телефон вновь залился трелью, на этот раз бодрой и знакомой. Звонил старый друг Олег. «Ну, хоть один луч света в этом царстве тьмы!»

– Олежек! С наступающим!

– Толь, ты где пропадаешь? Мы вчера тебя так и не дождались, пельменей налепил, хватит наверное на весь год?

– Как «не дождались»? Погоди, я вчера после обеда уже мчал к вам.

– Толь, ты это… еще не отошел? Мы тебя с пятницы не видели, а вчера был корпоратив, и ты, между прочим, его благополучно пролюбил.

– Олег, хватит зубы скалить. Говори правду!

– Да ей-богу, тебе весь коллектив подтвердит, что тебя на корпоративе не было, а еще замдиректора зваться изволишь.

Толик уставился на телефон, словно этот кусок пластика и стекла вдруг заговорил на древнешумерском.

– Так где я тогда был? – выдохнул он, и в голосе его прозвучала нота настоящей, щемящей тоски.

– Толян, да ты в порядке?

– Ни-че-го не помню, что вчера было.

В этот момент в комнату, словно наряд десанта, вошли брат Николай, бабушка и сестра Катя. Толя, торопливо попрощавшись с другом, ощутил, как последняя хлипкая надежда на прояснение ситуации рухнула в тартарары. Он оказался в еще более причудливом и пугающем положении.

Бабушка, увлеченно жестикулируя, повела внука и внучку в гостиную, уселась на диван и погрузилась в рассказ. Толик решил сделать ноги и подняться в свою комнату, которая, даже после его отъезда в собственную квартиру, оставалась его личным, нетронутым святилищем. Сделав несколько шагов к коридору, он услышал голос брата.

– Анатолий, я хотел бы поинтересоваться, с какой целью тебе понадобился воздушный шар в такой адский мороз? Я, конечно, списал всё на ночную шутку, но все же…

Вопрос брата застопорил его на месте, словно удар об лед. Толик буквально выпал в осадок. Глаза от ужаса стали круглыми, как блюдца, рот беззвучно открылся. Руки беспомощно поднялись, бессильно опустились, но ничего, кроме мычания, издать он не смог.

– Это… Как тебе… Ну… Вообще-то…

Николай лишился и последних капель терпения и, резко перебив брата, отрезал:

– Меньше пить надо, я так и думал. Когда же ты, наконец, за ум возьмешься? Не приспособлен твой организм к спиртному – и не трави себя совсем.

Толик в очередной раз бессильно махнул рукой и покинул поле боя, оставив бабушку наслаждаться общением с любимыми, примерными внуками. Поднявшись в комнату, он с размаху плюхнулся на кровать и, закрыв глаза, попытался выудить иззакоулков памяти хоть что-то из вчерашнего дня.

«Так. Я вышел из дома… Вызвал такси? Вроде да. Я ехал на корпоратив, а значит, собирался вовсю гулять… Почему я сегодня приехал на своей машине? Она же стояла у моего подъезда, а не здесь… Значит, был дома. Выходит, я сначала заехал к себе, а уже потом… Куда? Логично… Хотя какая уж тут логика!»

В дверь негромко, но настойчиво постучали.

– Входите, открыто! – автоматически, по городской привычке, крикнул Толя.

На пороге его комнаты стояла мама, в домашнем, уютном халатике и слегка замусоленном фартуке. В руках она сжимала тряпку, о которую вытирала набело пальцы.

– Сынок, скажи мне честно… Куда ты это вляпался?

От маминого вопроса, произнесенного тихим, дрожащим голосом, по спине Толика пробежала стая ледяных мурашек.

– Почему ты… так решила? Что такого?

– Отец, после твоего вчерашнего звонка словно в воду опущенный. Уже полдня буквально не разжимает губ. Сидит, думает о чем-то да тяжело вздыхает.

Толик потерял дар речи. Он резко встал и, бормоча что-то невнятное о том, что сейчас во всем разберется, пулей вылетел из комнаты на поиски отца. В доме его не оказалось. Толик на лету накинул дубленку, нахлобучил шапку и вынырнул в морозный, безмолвный двор.

4

Отец оборудовал двор с истинно немецкой педантичностью: заезд для машины и аккуратный гараж скромно притулились сбоку участка. Снегом основательно завалило деревянную беседку в глубине сада; тут же стояли вместительные качели на тросах в зимнем уборе походили на хрустальный гроб, подвешенный на цепях. Дорожки были безупречно почищены, но отца нигде не было видно. Толя направился в гараж – верное отцовское убежище, куда он прятался, когда на душе скребли кошки.

Толя скрипнул тяжелой дверью, озарив скучным светом лампочки Ильича пустующие стеллажи с банками, но бати внутри не оказалось.

– Дело приобретает совершенно криминальный оттенок, – прошептал Толик и тут же услышал, как со стороны бани глухо, словно выстрел, хлопнула дверь.

Он посмотрел на неказистое строение в углу сада, и сердце Толика ёкнуло: из трубы весело вился в морозный воздух плотный, жирный дым. Отец топил баню.

– Как же я забыл. Священный ритуал, мыться 31 декабря, но уже, видимо, без моего участия… Видимо, пельменей я и впрямь не заслужил, – бубнил под нос Толик, направляясь к бане.

На дорожке кто-то разлил воду, и она, схваченная колючим морозцем, превратилась в коварный, почти невидимый лед. Толик нелепо взмахнул руками, поскользнулся и с размаху шлепнулся на правый бок. Дубленка отчасти смягчила падение, но вбок вгрызлась тупая, нарастающая боль. Толя поморщился, потер ушибленное место, отчего боль вспыхнула с новой силой. Теперь он поднялся и, прихрамывая, вошел в баню, выпустив на улицу клубы душного, белого пара.

– Отец, ты здесь?

Из-за густых, молочно-белых клубов пара Толик стоял, как в слепой пелене, абсолютно ничего не видя. Он беспомощно вытянул руки вперед и пошел на ощупь, сделал неуверенных пять шагов и вдруг услышал сзади спокойный, глуховатый от влаги голос отца.

– Раздевайся, сынок, давай-ка прогоним хворь!

Пар слегка рассеялся, обнажив знакомые очертания, но ноги по-прежнему тонули в этой белой, ватной дымке.

– Пап, что случилось? Я вчера что-то ужасное сказал? Прости, ради бога, но не игнорируй маму… Ты же знаешь, если она всерьез расстроится – это на месяцы угрюмого молчания.

Отец сидел на некрашеной лавочке, которую они с таким усердием мастерили лет пять назад, вместе же и вскрывали лаком, пахнущим на всю округу. Батя шлепнул по собственным голым коленкам, встал, весело побарабанил по пивному животику и подошел к раскаленной двери в парилку.

– Бр-р-р, зябко! Пошли, погреемся. Да ты ни в чем не виноват, просто глаза мне открыл на то, как я раньше жил. Вот теперь думаю, как залатать свои явные косяки.

Толик решил не оставлять батю наедине с такими сумрачными мыслями, хотя сам толком ничего и не прояснил. Что же такого он наговорил по телефону отцу?

Предбанник быстро принял в свои объятия одежду Толика, обнажив на правой ноге внушительный, цвета спелой сливы синяк. «И как так умудрился? Неужели я так смачно, по-идиотски, припечатался?» Он осторожно, с искривлением мимики потрогал сине-багровый овал на ноге, открыл дверь и нырнул в обжигающую гущу парилки.

А через время вся семья уже уютно сидела за большим, ломящимся от яств столом и пила чай. Отец с матерью вели самую, что ни на есть идиллическую беседу, батя то и дело сыпал шутками, и на душе у Толика постепенно воцарялись мир. «А может, это и к лучшему, что я ничего не помню? Судя по всему, мой ночной бред пошел отцу на пользу» – мелькнуло в голове. Блаженно потирая руки, он съел очередной треугольник яблочного пирога, хотел было встать за добавкой, но телефон вежливо, но настойчиво предложил Толе остаться на месте.

– Да, я слушаю.

В ответ прозвучал женский голос с сильным, певучим, южным акцентом. И после того, как она произнесла лишь пару фраз, Толик буквально подскочил, накинул на плечи дубленку и вылетел на улицу, забыв переодеть домашние тапки.

5

На улице у дома, стоял серебристый Лексус. Он сверкал лакированным боком под зимним солнцем, как огромная хищная рыбина, заплывшая в спальный район. Пока Толик неспешно двигался по утоптанной тропинке, в его голове успел пронестись целый калейдоскоп вариантов: его сейчас похитят, начнут требовать деньги, или же он в пьяном угаре наобещал чего-то такого, отчего теперь встают дыбом волосы. Страха он, впрочем, не испытывал – лишь едкое, щекочущее нервы любопытство. Толик вышел за калитку и медленно, стараясь сохранить хоть каплю достоинства, подошел к машине.

Едва он приблизился к блестящему агрегату, как бесшумно открылась дверь, откуда хлынула на морозный воздух томная цыганская песня, и из салона, будто яркий попугай, выпорхнула женщина в пышной, цветастой юбке. «Вот этого только не хватало! – пронеслось в голове. – И этим я должен?»

Толик замер в молчании, разглядывая это фантасмагорическое явление. Голова пожилой женщины была покрыта темным платком с буйством ярких цветов, в ушах поблескивали тяжелые серьги с васильковыми камнями в снежно-белом обрамлении. Ее лицо было изрезано морщинами, словно старинная карта, – точь-в-точь как у бабушки Елизаветы, такие же жилистые и исписанные временем руки. Но дорогая, отличного покроя черная дубленка говорила не о бродячей гадалке, а о состоятельной деловой женщине. Из-под полушубка выбивался длинный, пёстрый подол юбки.

– О, сынок! Чем же отблагодарю тебя, еле-еле отыскали! Помнишь, ведь долг платежом красен, – в глазах цыганки поблескивали самые что ни на есть настоящие слезы.