Глава 1

Вульф

– Волк! Волк!

Шмель, точно колобок, выкатился из толпы. Расталкивая танцующих пухлыми локтями, друг подбежал ко мне и схватил за грудки. Чтобы докричаться сквозь громкие биты, ему пришлось встать на носки.

– Какого черта, Вульф! С ума сошел?!

Меня перекосило. Плеваться-то зачем? Но Шмель не успокаивался:

– Это был восьмой вокалист. Восьмой, твою мать! Что ты делаешь? Так мы никогда не сыграем «Пропасть» и не выступим на рок фесте. Ты, как со своей Иркой расстался, совсем с катушек слетел.

У него еще что-то дрожало, недосказанное на губах, но я, грубо стряхнув прилипшие руки, отвернулся за выпивкой к бармену.

– Ну, давай, Шмель. – Махнул другу. – Договаривай.

– Со своей сучкой…

– Осторожно, Мохнатое пузо, слова фильтруй.

Но я с ним согласен.

Ударник, надувшись, перехватил стакан.

– Убери ракли от моего бухла, – тихо отсек я. – Этот блеющий козел под номером «8» петь в нашей группе не будет. Ясно выражаюсь?

– Ну, все-все. – Шмель оставил в покое мою стопку и примирительно поднял толстые руки. – Ты лидер, тебе решать.

Я оценивающе осмотрел ударника. Тот стушевался под моим взглядом, потому что прекрасно знал, о чем думаю.

Шмель сокрушенно помотал головой, отчего реденький хвостик цвета горелой древесины хлопнул его по плечу.

– Хрень какая! – зашипел ударник себе под нос. – Ты как всегда, Вульф! Бляха!

Выгнать бы любителя сладенького за наглость, но он барабанщик от бога, благо свисающее пузико за томами и установкой не видно.

– Ладно, стучи, – сжалился я. – Пока. Пока я добрый.

– Ты не добрый, – проворчал толстяк, пытаясь залезть на высокий барный стул. Кряхтел, как старик, а затем, когда все-таки удалось запихнуть задницу на сидение, немного отдышался и закончил мысль: – Ты злой и страшный серый Волк.

– И в поросятах знаю толк. – Я растянул искусственную улыбку, потому что было не до смеха, и опрокинул в себя стопку.

Щепотка соли не спасла от горечи. Откашлявшись в кулак, я до боли сжал переносицу. Башка чугунная от бесконечной гонки и попыток что-то создать, найти, понять. Надоело доказывать всему миру, что не верблюд. Шесть месяцев, как обдолбанный придурок, со звоном в штанах, потому что после сучки-Ирки ни на кого не вставало, а дрочить ежедневно как-то не комильфо. И музыка последнее время не приносила удовольствия. Ничего не вставляло. Все. Полная. Хрень.

– Вульф, ну, подумай, – снова завел жалостливую балладу заноза-Шмель, – кого теперь найдем? К нам вокалисты приходить боятся, слухи расползаются по тусовке быстрее, чем тараканы по общаге. Ты просто уничтожаешь группу! Сам петь будешь?

– Тебя мой голос не устраивает? – я зло прищурился и хрустнул кулаком.

Шмель ожидаемо поежился и почесал подбородок. Он не понаслышке знает мою тяжелую руку, а подраться я любитель: так с ним и познакомились пару лет назад.

– Пф… Ты ведь сам говорил, что не вокалист, а гЫтарЫст. – Засранец довольно улыбнулся и, облизнув пальцы, заказал еще пива. – И какие идеи? Будем дальше шпилить в холостую?

Да, знает Шмелюга, куда кольнуть. Поиски фронтмена, и правда, затянулись, материал накопился, а выступать не с кем.

– Сегодня концерт у брата в музакадемии, там еще поищу. – Я резко перевернул стопку на стол. На сегодня хватит, выпивка мне точно не поможет.

Шмель, дернувшись от рывка и скорчив страдальческую рожу, выдал:

– Я буду дико ржать, если ты приведешь в рок-группу правильную девицу с академ постановкой. – Он выровнялся, подпер барную стойку округлым хранителем бутербродов, сложил перед грудью ладони, как делают оперные певцы, и вытянул губы буквой «О», собираясь завыть. Только в исполнении толстяка оперетта получилась комедией, отчего я разразился раскатистым смехом. Что Шмель умеет круче, чем играть на барабанах, так это позёрничать.

– Все будет гуд, вот увидишь! – вытерев выступившие в уголках глаз слезы, проблеял я сквозь гогот.

Вот же пушистый жопастый чудик: гляди, снова надулся, как сыч.

– Ты мне это еще на второй замене говорил, – обиженно фыркнул друг и сильней выпятил крупные губы, внезапно напомнив резиновую уточку моего племянника.

Как Шмелю объяснить, что это на уровне чувств происходит? У меня ни с одним из вариантов вокалиста не случилось коннекта. Я хочу большего.

– Ну, все не то, понимаешь? – пробормотал я без надежды на понимание. – Тошно от их блеяния, не хочу свои песни отдавать таким бездарным патологоанатомам. Не тот звук, не тот накал, все не то.

– Ты слишком придираешься, Вульф. Дал бы шанс хоть кому-то.

– Шмель, – полоснув взглядом «не влезай – убьет», я бодро проговорил: – Вот чувствую, что «девятка» будет счастливой.

Друг загреб со стойки второй бокал пива и, заглотнув его почти с одного раза (как в нем столько еды и жидкости помещается?), ткнул в меня пальцем-сосиской.

– Ловлю на слове!

– А то что? – я, хохотнув, поправил лямку рюкзака. На смартфоне часы показывали половину восьмого, концерт в восемь – успею – и, крепко пожав руку Шмелю, добавил: – Завтра без опозданий. И передай малышу Арри, чтобы был обязательно: новую тему разберем.

– Да все равно петь некому! – возмутился барабанщик.

– Цыц! – я показал ему средний палец. – Надоел со своим нытьем! Все, я укатил. Пока-пока! – и нырнул в волнующуюся толпу.

Праздник у молодежи – начало учебного года – можно было напиться, но у меня другие планы. Я продолжу искать вокалиста, это уже дело принципа.

– Иди-иди! – пьяно заорал мне в спину Шмель. – Как девка – переборчивый.

Я отмахнулся.

Пусть бесится, лишь бы играл исправно, с остальным я и сам разберусь. Или запутаюсь еще больше.

На выходе из клуба образовалась толкучка: обычное дело, здесь много охочих почесать рожи кулаками. Кто-то орал, воняло потом и мокрыми носками.

За что клубы не люблю, так это за отсутствие гигиены и порядка.

Не влезая в разборки, я осторожно пробрался ближе к стене и увернулся от чьей-то массивной спины. Кого-то понесло прилично, но я успел уйти от потока и добраться до выхода. Справа меня толкнули в плечо, отчего я вылетел на улицу, как ракета, которую запустили в космос.

Ненавижу недозволенные прикосновения, поэтому повернулся с острым желанием дать с носака наглецу, но к локтю будто клешня гигантского краба прицепилась. Это заставило меня замереть и уставиться на обладателя мерзкой ручищи.

– Что за…?! – вылетело изо рта быстрее, чем я успел сообразить, что передо мной маленькая старушка. Кудрявая, глаза светились в вечерних фонарях, а на губах плавала слащавая улыбка.

– Звезда сегодня упадет – успей загадать желание. – Она резко отпустила мой локоть и, оттолкнув к стене, исчезла в море молодежи.

– Вот странная. – Я раздраженно почесал руку, где жутко разогрелась кожа. Казалось, что старушечьи пальцы все еще стискивают меня, намереваясь переломить кости.

Она хоть телефон мой не стырила? Проверил карманы: вроде все на месте. Придурошная, вот же!

Достав сигарету, я широким шагом отправился на остановку маршрутки.

Глава 2

Звезда

Я искала в толпе знакомые лица. Здесь были ученики, коллеги, гости. Так плотно забит зал, что казалось, воздух сейчас закончится, и я рухну со сцены, как вырванное из земли дерево.

Но я не падала, даже не шаталась, потому что музыка у меня в крови. Она бурлила разгоряченной лавой под холодной коркой. И хоть песня в попсовом стиле, я все равно пела с удовольствием. И пела не одна: с двумя ученицами-старшекурсницами, лучшими воспитанниками и первыми выпускниками. Оригинальное колоратурное сопрано и контральто. С моим средним диапазоном сочетались они замечательно, хотя композиция банальная и слезливая. Я давно смирилась, что рок-н-ролл и хэви-метал пора оставить в прошлом. Забытые похождения закончились слишком плачевно, а новые приключения на свою голову я больше не ищу.

Зал душил запахами, шевелился волнами тел, гудел голосами в разрез ритма, но я пела.

Чисто, просто и без мелизмов и украшений, стараясь не выходить за рамки современного пения. Экстремальные звуки здесь не поймут, да и Лев Николаевич – наш декан – сегодня в зале, еще вопросы начнет задавать, где я этому научилась, а мне лишнее внимание не нужно. Работа учителем и так досталась мне очень сложно, и я дорожу местом, потому заткнула свою бунтарскую душу глубоко в прошлое и навсегда запечатала сердце. Мои тайны – тайны только мои, и поднимать ил со дна я не собиралась.

Скользнула взглядом по макушкам голов и застыла, запнувшись о высокую фигуру. Саша Гроза, мой коллега, стоял в конце зрительного зала в обнимку с женой. Они сегодня такие радостные, что сердце нагревалось под ребрами. На девятом месяце беременности Настёна походила на колобочка с милым и пушистым одуванчиком на голове. Жаль, она сегодня не пела. Я помню, как весной девушка сорвала бис на годовом экзамене. Это было нечто потрясающее, мало кто мог так чувствовать слова и интонации. А Саша тогда разве что не отстреливал искрами от счастья, когда ей аккомпанировал. Вот что значит – нашли друг друга, вот что значит – играть только для своей половинки. Такая любовь нам только снится, и мечтать о личном я смею теперь лишь украдкой, потому что у меня нет счастливого Завтра, как у всех. Каждая секунда в этом городе может оказаться последней. Хорошо если в городе, а не в жизни.

Гроза подал руку высокому темноволосому парню, что как раз протиснулся сквозь толпу и встал рядом с Сашей. Тот улыбнулся моему коллеге и что-то, наклонившись к уху, спросил, и Гроза вдруг перевел глаза. На меня. Второй, проследив за взглядом, немного наклонил голову, прищурился, просканировал меня, будто лазером.

На секунду из груди выбило воздух, потому что темно-медовые глаза студента показались ненастоящими, словно я уснула и вижу банальную сказку про принца и принцессу. Вот юноша благородных кровей поднял руку, пригладил взъерошенную челку, вот он сделал шаг, и воздух, качнувшись, толкнул в меня тонкий аромат бергамота. Фантомный, конечно, ведь парень находился довольно далеко от сцены.

Кожа у него была светлая, почти меловая, короткие темно-грифельные волосы, усы тонкой линией над чуткими губами, борода густая, но достаточно короткая, с модной окантовкой по подбородку. У парня был самодовольный глянцевый взгляд, а осанка, как у военного. Он слегка походил на Грозу, я даже заподозрила, что родственники, но рост, массивные плечи и наглый взгляд – совсем не в стиле нашего аранжировщика, потому я отмела это предположение. Наверное, будущий студент – издалека дашь ему не больше двадцати пяти, несмотря на гигантскую фигуру и бороду, что зрительно делали его старше. Но в улыбке, взгляде читался какой-то наивный задор, даже расхлябанность. Ну, двадцатник ему или чуть больше!

Парень все еще сжимал Саше руку, а сам не сводил с меня наполненных остывшей лавой глаз, пошло и уверенно соскользнул в декольте вечернего платья, огладил талию, спустился ниже, ниже… И я почувствовала, как нагревается кожа от его невидимого прикосновения к раскрытым в вырезе ногам, что будто стали длиннее в туфлях на высоком каблуке.

Я отвернулась к студенткам, что дуэтом выпевали второй куплет. Алина сорвала высокую ноту, заставив меня поморщиться, а Оля погубила проваленными низкими нотами красивый переход на кульминацию.

Меня накрыло невыносимым жаром, будто окунуло в кипяток, я неосознанно подняла глаза и, снова столкнувшись с блестящим янтарно-медовым взглядом, чуть не пропустила свой куплет.

На меня смотрел весь зал, но я чувствовала лишь один взгляд. Он банально «сжирал» мое тело. Знаем мы таких охотников, но я уже не восемнадцатилетняя девчушка, что верит в сказку и любовь с первого взгляда.

Странный парень вдруг отступил от Грозы, нагло пробрался сквозь толпу и, покачивая крепкими бедрами, вышел почти впритык к сцене. И смотрел, смотрел, смотрел. Как больной. Будто узнал меня. Будто нашел меня. Боже, только не это…

Он достал из кармана черной куртки мобильный, но взгляд все время был сфокусирован на мне. Будто вонзал железные крючки в плечи, руки, горло.

Я пела, но едва дышала.

Широкая мужская ладонь накрыла ухо, показалось, будто нажал что-то спрятанное в темных волосах, перебирал по одной сережки и, передвинув пальцы к лицу, накрыл губы. И, вдруг подмигнув мне, расплылся в коварной улыбке.

Меня прошило животным страхом. А если… А вдруг… все-таки по мою душу? Неужели придется срываться с насиженного места? Я не хочу. Устала прятаться, но выхода другого нет. Если меня нашли, придется снова менять внешность, резать и красить волосы, забывать о теперешнем имени, разрывать любые связи и отношения и рвать когти.

После концерта я долго сидела в гримерке, не решаясь выйти в коридор. Казалось, что выйду наружу и узнаю, что два года тихой и спокойной жизни внезапно закончились.

Я не хочу, не хочу, не хочу…

Так привыкла, что могу жить, как все, после всего случившегося.

Давно разошлись выступающие и зрители, тишина накрыла академию, а у меня в груди разыгралась настоящая канонада.

Нужно встать и уйти. Да, я встану и уйду.

Так и сделала, и на входе столкнулась с темно-карамельным взглядом.