© Текст: Дея Нира, 2026

© Художественное оформление: Данияр Альжапар, 2026

© Оформление: ООО «Феникс», 2026

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

Оживающие фантомы

После того как я дочитала первую рукопись «Хроник проклятых», старый дом на какое-то время погрузился в молчание.

Затаившиеся в нем тени не двигались. По-прежнему громоздились пыльные стопки бумаг и книг, в мутных окнах дрожали капли дождя. Казалось, дом замер в ожидании. Из ниоткуда доносились отголоски сражений, лязг оружия, крики и мольбы о пощаде, щелканье острых зубов…

Шум дождя заглушал все прочие звуки, но теперь он стих, и каждая ветка, царапавшая стекла веранды, превращалась в когти голодных порождений ночи, притаившихся снаружи. Среди темных очертаний кустов сирени мерещились бледные лица мертвецов и стригоев с хищными глазами. Яркий свет лампы привлекал ночных бабочек, и размеренный шорох их тонких крыльев, постукивание о стекло отзывались неспокойным биением сердца.

От разыгравшегося воображения тьма сгущалась, становясь вязкой, как смола, хотя стоял самый разгар белых ночей. Такой темноте было попросту неоткуда взяться, но, видно, нечто мрачное и потустороннее уже вырвалось на свободу с пожелтевших от времени страниц, чтобы поселиться поблизости.

Его тихое, зловещее присутствие настойчиво напоминало о себе: малейший скрип половиц, едва различимые шорохи на чердаке, жалобный вой ветра убеждали в реальности призраков и теней, явившихся из прошлого.

Они ждали своего часа – терпеливо, сдержанно, – когда человеческая рука коснется забытых папок, когда ее тепло оживит застывшую во времени историю. Заметки в рукописи отсылали к старым церковным хроникам и фольклору карпатских деревень, и порой между строк ощущался их мистический, неизбывный страх перед неведомым.

Постепенно весь дом словно пришел в движение: хранитель забытого снова оживал. Он больше не был обречен ветшать и разрушаться. Воображение превращает мертвое и уснувшее в живое и подвижное – в то, что дышит и обретает собственную плоть и кровь.

Несмотря на запах плесени и пыли, дом будто источал уверенность и даже некую благородную горделивость тем, что стал прибежищем чужих тайн. Невольно я проникалась к нему уважением – не только из-за смутных воспоминаний, связанных с этим местом, но и потому, что он напоминал старинную шкатулку с секретом. Внутри скрывались шкатулки поменьше, и, лишь открывая одну за другой, можно было добраться до самой последней. Я надеялась, что удастся открыть их все.

Поддавшись мрачному, но притягательному очарованию старого дома, я потянулась к следующей папке. Ощущая смесь болезненного любопытства и тревожного предвкушения, я еще не знала, что скрывается под замшевой обложкой.

Когда-то этих вещей касались другие руки. Теперь они стали частью моего неожиданного наследства.

Чужое и далекое прошлое становилось моим.

Несмотря на усталость и волнение, хотелось продолжать чтение: старый дом все еще не желал отпускать. Я подчинилась этому настойчивому зову и открыла вторую рукопись, не ожидая увидеть ничего, кроме исписанных или отпечатанных четким машинным шрифтом страниц. Однако приклеенная за уголок черно-белая фотография заставила ощутить причастность к чему-то тайному, скрытому от посторонних глаз.

Я осторожно потянула за край снимка, и он с легким шуршанием оторвался от страницы. Тетю я узнала сразу: задорно вздернутый подбородок, непокорные кудри вокруг лица, уверенный, дерзкий взгляд. Если бы не широкая, располагающая улыбка, она могла бы показаться недружелюбной – при всем своем внешнем шарме. Тетя всегда была своевольной и решительной, и это играло как в ее пользу, так и против нее.

Я вглядывалась в незнакомые лица. Небольшая группа людей стояла у стен то ли старинного замка, то ли крепости. Судя по одежде и внешнему виду, снимок был сделан в самом конце XX века. Перевернув фотографию, я узнала тетин почерк:

«С делегацией археологов и историков приехала в замок графини Батори в Чахтице (при ее жизни замок еще называли Чейте – по-мадьярски). Той самой, о которой ходят жуткие легенды… Экскурсовод на невинную шутку о призраке мертвой графини отчего-то отреагировал нервно. Это лишь усилило мое любопытство. А может, туристы слишком часто задают такие вопросы? Судя по старым рисункам, замок был большим и прекрасным. Жаль, что теперь он в очень плачевном состоянии – зарос травой и почти полностью разрушен. Впрочем, уже говорят о выделении средств на его частичную реставрацию. Не знаю, вернусь ли я сюда когда-нибудь. Мне бы этого хотелось».

Графиня Батори.

Пролистав несколько страниц, я убедилась: речь шла именно о венгерской графине Эржебет Батори. Когда-то современная Словакия, на территории которой находится Чахтицкий замок, входила в состав Венгерского королевства.

С нетерпением я вернулась к началу рукописи, намереваясь приступить к чтению, когда рядом внезапно раздался жалобный скрип половиц – словно кто-то сделал шаг в мою сторону.

От неожиданности папка выскользнула из рук, и часть листов рассыпалась по полу. Я бросилась их поднимать, мысленно поблагодарив тетю за то, что все страницы были пронумерованы.

Разбирая бумаги, я случайно заметила едва различимую пометку на полях. Она была сделана простым карандашом и почти стерлась. С трудом мне удалось разобрать несколько строк:

«…в Будапеште, в архиве, разговорилась с пожилым историком. Он убеждал меня в существовании малоизвестного культа или тайного общества, состоящего из аристократов, одержимых идеей бессмертия. Они считают себя наследниками Батори, Дракулы и других легендарных фигур, овеянных зловещим ореолом. Служители этого общества поклоняются некоему существу, способному даровать избранным бессмертие и особую власть. Очередной миф! Отнеслась скептически, но с интересом. Попробую узнать больше. Старик был очень мил и любезен, несмотря на слегка безумный вид…»

Теперь стало ясно: эти страницы не оставят меня в покое, пока я не прочту их все.

Мне предстояло снова погрузиться в записи и размышления женщины, улыбающейся с фотографии и ныне покоящейся на городском кладбище. И все же казалось, что она незримо присутствует здесь, готовая поведать еще одну мрачную историю – ту, на основе которой появится роман, если судьбе будет угодно увидеть его напечатанным.

Под тихие шорохи старого сада за окном дом медленно погружался в сонное оцепенение.

«Хроники проклятых» готовились обрести жизнь.

И вместе с ними, вероятно, пробуждалось нечто иное.