СОН, КОТОРЫЙ ПОМНИТ

Цикл «Следы до пробуждения»

РАНЬШЕ УЖЕ БЫЛ ЗДЕСЬ

Повесть первая

Глава 1. Чужой почерк

В день Обряда Первой Памяти Элиан проснулся от шести шагов по потолку.

Шаги шли неправильно. Два быстрых, два ровных и ещё два — почти вместе, будто на последнем шаге кто-то сам себя догнал. Потом наступила тишина, и тишина эта была не пустая, а внимательная: она словно ждала, повторит Элиан счёт или промолчит.

Он повторил про себя — два быстрых, два ровных, два вместе. Считать он любил и считал всё подряд: ступени, узлы на бельевой верёвке, сколько раз скрипнет третья доска, если наступить на неё с пятки. От счёта мир делался понятнее. У понятного всегда находилось число.

У этих шагов число было. У того, кто их сделал, — не находилось.

Элиан спустил ноги на холодный край пола, прошёл к окну и толкнул раму. В комнату вошло утро — сырое, деревянное, пахнущее чужими печами и близким дождём. Крыша напротив блестела от росы. На ней не было ни птиц, ни кошек, ни следов; только водосток тихо считал капли, каждую отдельно, будто тоже не хотел ошибиться.

На подоконнике лежала шерстинка. Одна, дымчато-серая, длиннее кошачьей и мягче собачьей. Элиан взял её двумя пальцами. Шерстинка была тёплой — не как нагретая солнцем вещь, а как вещь, с которой только что встали.

Он знал, что нужно сделать. Нужно спуститься, показать шерстинку Илме и сказать: по потолку кто-то ходил на шести ногах. Тогда Илма отложит всё, позовёт хранителей, и Обряд перенесут — а Обряд переносят только один раз, и следующего ждать целый год.

Элиан сжал шерстинку в кулаке. Сегодня он наконец узнает своё начало. Из-за одной серой шерстинки он ждать не станет.

Он спрятал её в карман и решил, что это не обман, а просто «пока не скажу». Разница казалась ему важной. Позже он поймёт, что именно с таких маленьких разниц всё и начинается. А пока он затворил окно, и в комнате снова стало тихо — той же ровной, внимательной тишиной, что его разбудила.

Внизу пахло горячим хлебом, и от этого запаха комната казалась меньше и надёжнее.

Илма ставила на стол так, как ставила всегда: хлеб — горячим, молоко — холодным, чтобы одно грело руки, а другое будило. Элиан сел на своё место, обхватил ладонями хлеб и стал ждать, пока тепло уйдёт в пальцы. Это было его личное, ничему не нужное дело: держать хлеб, пока он тёплый, и считать про себя, сколько тепло продержится. Сегодня он досчитал только до девяти.

— Пей молоко, — сказала Илма. — И не оставляй на дне.

— Я оставляю немножко, чтобы молоку не было одиноко, — ответил Элиан.

Он говорил это каждое утро, и каждое утро Илма делала вид, что не улыбнулась. Сегодня она не улыбнулась по-настоящему.

Она поправила полотенце на печи, потом поправила его ещё раз, хотя оно уже лежало ровно. Элиан заметил это, но ничего не сказал.

— Сегодня Обряд, — проговорила Илма, будто он мог забыть. — Ты войдёшь в башню, назовёшь себя, и Книга откроет твою страницу. Ты выберешь первую память и запишешь её. Одну. Свою.

— У меня нет первой памяти, — сказал Элиан. — Я не помню ничего до семи лет.

— Тогда ты запишешь то, что помнишь первым.

— Меня нашли у стены. Это помню не я. Это мне рассказали.

Илма отвернулась к печи. Спина у неё была прямая, как у человека, который держит что-то тяжёлое и не хочет, чтобы это заметили.

— Что будет, если Книга не найдёт мою страницу? — спросил Элиан.

— Тогда появится новая.

— Точно?

— Так должно быть.

Элиан отставил кружку. На дне он, как всегда, оставил немного молока — но впервые подумал, что дело не в том, что молоку одиноко на дне. Одиноко было чему-то другому, и не на дне кружки, а в этих словах. «Так должно быть» — так не говорят о том, что знают. Так говорят о том, чего хотят, чтобы оно было.

Он не стал спрашивать дальше. Он спрятал этот вопрос туда же, куда утром спрятал шерстинку, — в карман, где уже начинало собираться то, о чём он пока молчал.

После завтрака Илма вытерла руки о передник и сняла с верхней полки коробку, в которую Элиан заглядывал редко. В коробке лежала его первая вещь — деревянная птица величиной с ладонь, с поджатыми крыльями и круглым, чуть удивлённым глазом.

— Её понесёшь на Обряд, — сказала Илма. — Первую вещь показывают Книге.

Элиан взял птицу. Он держал её сотни раз и всё же сейчас, при утреннем свете, увидел то, чего раньше не замечал — или не хотел замечать. Дерево было светлым и чистым, без тёмных прожилок, какие приходят к вещам с годами. Птица выглядела моложе его самого. А ведь она должна была быть старше: она была его началом.

Он повернул её к окну. По срезу крыла шёл узнаваемый росчерк резьбы — мелкая, ровная насечка, перо к перу. Так резал только Тимень с Кривой улицы. Элиан знал это, потому что считал: у Тименя на каждом крыле выходило ровно по семь насечек, и здесь их было семь. Но Тимень взялся за птиц всего три зимы назад. А про свою первую вещь Элиан слышал куда раньше.

Число не сходилось. У начала не может быть меньше лет, чем у того, кто начался.

Крыло чуть подалось под пальцем. Элиан нажал — и оно отошло, как крышечка, открыв необработанную изнанку. На ней кто-то написал, коротко и твёрдо:

«Не первая. Оставь как первую».

Почерк был чужой. И всё же две-три буквы — «а» с петелькой, наклонная «т» — были выведены точь-в-точь как выводил их он сам, когда очень старался.

За спиной скрипнула третья доска. Элиан узнал её голос раньше, чем шаги: вернулась Илма. Он прижал крыло на место и сунул птицу под локоть прежде, чем успел решить, зачем прячет.

— Не урони, — сказала Илма, глядя не на птицу, а на его руки.

— Не уроню, — ответил Элиан.

Он и сам не заметил, как соврал во второй раз за одно утро.

У Элиана была своя стена — узкий простенок у двери, куда он прикалывал вопросы. Не ответы, а именно вопросы, на бумажных полосках, каждый на своей булавке. «Где я был до семи лет?» «Почему меня никто не искал?» «Что помнят обо мне те, кто помнит больше меня?» Илма их не снимала. Она вообще не трогала эту стену — так, как не трогают чужой дом.

Он приколол новую полоску. Написал на ней то, что не давало покоя с самого завтрака:

«Кто решил, какая вещь у меня первая?»

Илма остановилась в дверях. Она смотрела на стену дольше, чем смотрят на бумагу, — так смотрят на человека, которого узнали в толпе и не знают, окликнуть или отвернуться. Потом сняла с крючка шарф и протянула ему.

— Надень. На башне сквозняки.

— Я иду по коридору, — сказал Элиан. — До башни один коридор.

— Коридоры тоже умеют исчезать, — сказала Илма.

Это была из тех её присказок, над которыми они обычно смеялись вдвоём: «заплата вперёд дырки», «скрипит третья», «коридоры умеют исчезать». Элиан ждал, что она улыбнётся, как улыбалась всегда, отдав присказку, — коротко, одними глазами.

Она не улыбнулась.

Он намотал шарф, взял птицу и вышел. Коридор был на месте — обычный, деревянный, с длинной половицей, которая всегда чуть проседала посередине. Элиан не оглянулся.

А если бы оглянулся, то увидел бы, как у самого подоконника, там, где утром лежала серая шерстинка, на полу проступают следы. Шесть маленьких вмятин, одна за другой, от окна к двери — будто кто-то только что прошёл там, где никто не проходил. Но Элиан уже шагал к Обряду и в первый раз в жизни нёс своё начало, зная, что оно — не первое.