Часть первая. Комната, которой я не строила

Глава первая. Первая комната

Первую комнату я не строила.

Я это говорю сразу, потому что с этого всё и началось, хоть поняла я это в самом конце. Позже я научилась делать комнаты сама — знаю, как отвести стену, где положить порог, куда вывести дверь, чтобы из неё был ход, а не тупик. Но первую не строил никто. Она просто появилась однажды к утру, когда двух человек нельзя было держать в одном месте, а места было достаточно. Я тогда ещё не была той, кем могла бы что-нибудь построить. Я была домом. Дом не строит комнат. Он их имеет.

Но это после. А сначала было обычное утро, и я расскажу его так, как знаю утро, — не глазами, глаз у меня нет, а тем, чем я знаю всё: где кто находится по отношению к моей границе.

Снаружи, под крыльцом, лежал Пёс. Он там всегда — не внутри, а под, у самого края, где моё кончается и начинается двор. Выше, на кровле, сидел Ворон; он не внутри и не совсем снаружи, он над, и я знаю его по тому, как оседает под ним конёк. Внутри было трое. Яга переходила из горницы в сени и обратно, не закрывая за собой дверей, — она никогда их не закрывает, ей нужно, чтобы всё было проходимо. Жаба спала у печи, где теплее всего; я знаю, где теплее, это моё, я сама держу тепло у печи гуще, чем у окон. Кот лежал на подоконнике кухни, там, где холодное стекло сходится с тёплым воздухом, — он любит эту черту, границу между внутренним и наружным, и я его понимаю, потому что сама вся из таких черт.

Я знала их не по виду. Вид мне почти не нужен — я и не вижу, как видите вы, у меня нет глаз, чтобы смотреть, и нет одного места, откуда я смотрю. Я знаю иначе. Знаю по тому, как ложится вес: Пёс лежит тяжело и ровно, привалившись боком к нижнему венцу, и я чувствую его вес не как груз, а как то, что моя граница в этом месте занята своим. Знаю по звуку: у меня звук не приходит откуда-то, у меня он происходит — Яга ступила в сенях, и её шаг прошёл через половицу, через порог, через стену, и дошёл до кухни, где на подоконнике лежал Кот, и Кот повёл ухом, и я знала оба конца этого звука разом, потому что оба были во мне. Знаю по теплу: у печи гуще, у окон реже, и там, где спала Жаба, тепло было плотнее — она любит, где плотнее. Вот из чего для меня утро: из веса, из звука, из тепла, из того, кто по какую сторону моих стен.

Все были на своих местах. Утро было устроено правильно. Тогда мне ещё казалось, что этого достаточно — знать, где каждый, — чтобы утро было правильным.

Я стала считать себя. Я делаю это каждое утро, как человек оглядывает своё тело спросонок: цела ли рука, на месте ли нога. Только у меня не руки и ноги, у меня комнаты, проёмы, лестницы, ходы между ними. Я прохожу по себе изнутри и проверяю, всё ли ведёт туда, куда вело вчера. Обычно ведёт. Комнат было привычное число, я не стану его называть, чтобы не привыкать к нему; потом станет ясно, почему это важно.

И один ход оказался длиннее, чем должен.

От кухни до кладовой у меня всегда было две внутренние границы. Кухня, потом стена с проёмом, потом малые сени, потом стена с проёмом, потом кладовая. Две границы, два перехода, я знаю их, как человек знает, что от кровати до двери три шага. А в то утро от кухни до кладовой стало три границы. Не длиннее коридор — я не про длину, длина у людей. Стало на один переход больше. Между кухней и кладовой появилось лишнее «между».

Я прошла этот ход ещё раз. Три. Прошла обратно. Три. Я не ошибаюсь в себе — ошибиться в себе для меня то же, что для человека забыть, сколько у него пальцев. Три границы там, где две.

Между ними, в новом «между», была комната.

Я открыла к ней доступ — это моё, я решаю, куда ведут мои проёмы, — и вошла в неё тем, чем вхожу всюду, своим знанием положения. Комната была пустая. Обыкновенного размера, не больше малой горницы, стены как стены, пол как пол. Я стала слушать, что в ней.

И вот тут первый раз стало не так.

В пустой комнате обыкновенного размера было место для шестерых. Не мебель — мебели не было, я бы знала мебель, мебель давит на пол, у неё вес. Не память о том, что тут когда-то спали, — память о сне я тоже знаю, она лежит в половицах, как вытертость. Это было другое. В комнате, где помещаются от силы двое, было шесть отдельных мест для сна — шесть раздельных «здесь спит человек», каждое со своей границей, со своим «это его угол», и все шесть держались разом в пространстве, которого на шестерых не хватило бы. Комната была мала для того, что в ней помещалось. И то, что в ней помещалось, было не вещами и не следами. Это были места. Занятые места для людей, которых не было.

Я стала считать эти места, как считала себя, и они не давались счёту. Шесть — и они не стояли ровно шестью, как стоят шесть отдельных углов; они наслаивались, заходили один на другой, будто их разложили не рядом, а вложенными, и я, проходя от первого к шестому, дважды приходила в одно и то же и один раз миновала то, чего не считала. Так не бывает у меня. У меня место либо есть, либо нет; занято либо свободно; своё либо чужое. А тут было — занято тем, чего нет, местом без того, кто в нём, и таких «нет» было шесть, и они не хотели становиться в ряд.

Тут надо сказать, как вообще во мне держится счёт, иначе не понять, отчего эти шесть меня так испугали. Я не считаю числами, я не умею числа, числа — людское. Я держу свои части не счётом, а тем, что каждая на своём месте и каждая одна. Кухня одна. Печь одна. Восточный угол один. Когда я прохожу по себе, я не складываю, я узнаю: это оно, и оно тут, и оно одно. Как человек, не считая, знает, что рука у него одна слева и одна справа, а не тремя пальцами больше. И вот в этой комнате узнавание сломалось. Место было — а «одно» у него не выходило. Я подходила к первому и узнавала первое, шла ко второму — и приходила снова к первому, а между ними успевала пройти третье, которого только что не было. Место двоилось и троилось не в числе — в самом узнавании. Будто я потрогала свою руку и не смогла сказать, одна она или их там несколько, наслоенных одна на другую. Такого со мной не бывало за весь мой век, и оттого это было страшнее всякого чужого звука: страшно не то, что во мне лишнее, а то, что лишнее не считается, не становится в ряд, не даётся тому единственному, чем я всегда знала себя, — узнаванию «это оно, и оно одно».

Я не поняла. Я привыкла понимать себя сразу, а тут не поняла, и это само по себе было ново и нехорошо.

Яга почувствовала. Она чувствует меня лучше всех, не мысли мои — мыслей моих не слышит никто, — а то, что я сделала что-то со своим пространством не по её просьбе. Она остановилась в сенях, там, где я изменила ход, и постояла, определяя, где новая граница. Потом сказала — не мне приказом, она давно не приказывает, а так, как спрашивают у того, кого уважают:

— Покажешь?

Я открыла путь.

Вошли трое. Кот первым — он всегда первым туда, где надо разобрать, чьё что. За ним Жаба, тяжело, от печи ей идти не хочется, но пошла. Ворон снялся с кровли и оказался внутри, у притолоки, — он не любит забираться глубоко, ему довольно порога. Пёс остался у входа, снаружи, у самого края нового «между». Он не переступил. Я отметила это, но тогда ещё не придала значения: Пёс часто не переступает, это его место — у края.

Никто не сказал сразу ничего. Это тоже было ново. Обычно они входят и один из них называет: «здесь то-то». А тут вошли и стали слушать каждый своё, и молчали, потому что каждому его область не давала ответа.

Кот прошёл по комнате не так, как хожу я, — я по границам, он по принадлежности, ищет, где чьё, где своё, где чужое, где вещь, а где место. Долго искал. И сказал наконец — не мне, себе, тихо:

— Комната есть. А чья — не поймёшь. Она не выглядит ничьей собственностью. И моей она тебе не станет только оттого, что она в тебе.

Я тогда не поняла и этих слов. Это уже потом они стали для меня всем. А в то утро я услышала только, что Кот, который всегда знает чьё, не знает чьё.

Жаба приложилась к полу, к воздуху, к тем шести местам. Она слушает живое — жива ли ткань, тянет ли кровь, держится ли тепло тела. Отняла. Сказала:

— Живого тут нет. Ни одного тела. И не было — я бы услышала след тела, а его нет. Тут не спали. Тут только место для сна.

— Место без тех, кто спит, — сказал Ворон. Он говорит мало и точно. — И без тех, кто спал. Я смотрю, кончилось ли что здесь. Ничего тут не кончилось. Потому что ничего и не начиналось.

Я слушала их, стоящих в этой комнате, и думала — если это можно назвать думаньем, у меня оно не словами, — до чего мы разные и до чего каждому видно только своё. Кот стоял и слышал принадлежность, и для него комната была вопросом «чьё». Жаба стояла рядом и слышала живое, и для неё та же комната была вопросом «живо ли». Ворон над ними слышал время, и для него — «кончилось ли». Три существа в одном месте, и три разных места для них, потому что каждый слышит своим. А я слышала четвёртое, чего не слышал никто из них: где проходит граница этого места и как оно сидит во мне. И оттого только я одна и чувствовала, что не так, — потому что не так было именно в том, что моё: в границе, в положении, в том, что комната есть там, где её быть не должно. Их области молчали. Моя кричала. Впервые за долгий век беда пришла по моей части, а не по чужой, и звать на помощь было почти некого: те, кто помогал мне всегда, тут стояли и разводили руками, каждый по-своему.

Они вышли, один за другим, и каждый унёс своё непонимание, потому что понимания ни у кого не было. Пёс так и не вошёл; когда все выходили, он поднялся, обнюхал новую границу у самого края и лёг обратно под крыльцо, снаружи. Я тогда подумала мельком: вот, и Пёс не хочет сюда, — и не придала значения. А стоило бы. Пёс не переступает туда, где нет отдельного «кого». Он не вошёл не из лени и не по привычке. Он не вошёл, потому что в комнате не было того, кого он узнаёт, — были места, а не люди. Он почуял это раньше нас всех и сделал единственное, что мог: остался у края, где ему было ясно, а не пошёл туда, где ясности не было ни для кого.

А я осталась с комнатой, которой не строила, в которой не спали и не спит никто, и в которой всё-таки было занято шесть мест.

Я ещё не знала того, что знаю теперь, когда рассказываю это. Что шесть мест — это не память о мебели и не тень чужого сна. Что это шесть живых, длящихся, не желающих кончаться мест для шести человек. Что где-то сейчас, наяву, эти шестеро живут, дышат, спят в своих постелях, — а места их, вместо того чтобы быть при них, оказались во мне, в комнате, которую я не строила, между кухней и кладовой, куда вчера был всего один ход, а стало два.

Я знала одно: у меня появилось внутреннее, которого я не делала.

И это было только начало. Потому что назавтра его стало больше.