Дед Архип и Горизонт Событий

Денис Пожидаев

Оглавление

Глава 1. Топология корнеплодов и квантовая хтонь

Глава 2. Сингулярность, мандарины и обратное течение Енисея

Глава 3. Аэродинамика левитирующих кур и ведро возмездия

Глава 4. Поход в Мордор и грязные следы на чистой метрике

Глава 5. Кульминация (Укрощение) и квантовый лещ

Глава 6. Квантовый квас и вспаханное вчера

Глава 1. Топология корнеплодов и квантовая хтонь

Пока мои ровесники в Красноярске рубятся в нейро-симуляторах и ходят на свидания в метавселенных, я сижу на крыльце и вилами отгоняю шаровую молнию от нужника.

Ну ладно, сегодня без молний. Сегодня я чищу картошку.

Обычному человеку не понять всей глубины этого экзистенциального горя. Вы берете клубень, срезаете кожуру, бросаете в кастрюлю. Всё. В нашей же деревне Нижние Бозоны, благодаря соседству с Федеральным Институтом, даже корнеплоды мутировали до четвертого пространственного измерения. Сорт «Сингулярная ранняя».

Я со вздохом покрутил в руках бугристую, перепачканную черноземом картофелину. С виду — обычная «синеглазка». Но стоит поднести нож, как она выворачивается наизнанку вдоль оси W, пряча нечищеный бок где-то в гиперпространстве.

— Да стой ты смирно, жертва Калаби-Яу, — буркнул я, ловко подцепив ножом складку метрики, и срезал кожуру вместе с локальным искривлением. Картофелина обиженно пискнула выходящим газом и схлопнулась в нормальный трехмерный вид. Я бросил ее в оцинкованное ведро с водой. Вода пошла мелкой рябью — плотность пространства в нашем дворе всегда была такой, что воздух слегка дрожал, как над раскаленным асфальтом.

Пахло прелой листвой, свежим навозом и жестким, бьющим в нос озоном. Обычное сибирское утро 2184 года.

Из сеней, тяжело топая, вылетела баба Зина. В одной руке она сжимала растрепанный березовый веник, другой на ходу поправляла платок.

— Мурзик! Ах ты ж скотина рыжая! — гаркнула бабка так, что с поленницы (где вместо дров аккуратно штабелями лежали отработанные стержни дейтерия) посыпалась труха. — Опять по вероятностям размазался, паразит?!

Я поднял глаза. Наш кот Мурзик, живая иллюстрация к трудам Шрёдингера, находился в состоянии макроскопической квантовой суперпозиции. Одна его полупрозрачная версия нагло лакала сметану из банки на летней кухне. Вторая, свернувшись клубком, спала на заборе из углеродных нанотрубок. Третья драла когтями рубероид на крыше бани.

— А ну пошел отседова! — баба Зина замахнулась веником и с размаху лупанула по пустому месту между крыльцом и колодцем.

Коллапс волновой функции произошел с глухим звуком «хрясь». Две проекции кота мгновенно растворились в воздухе, а единый, физически плотный Мурзик материализовался ровно под веником, получил по хребту, возмущенно мявкнул и зигзагами ушел в лопухи.

— Ироды, — баба Зина вытерла лоб концом платка. — Никакого сладу со скотиной. Из-за этих сквозняков гиперпространственных у меня корова вчера в прошлое улетела! Еле догнала! Санька, ты подоил Маньку-то?

— Подоил, баб, — я бросил очередную четырехмерную картофелину в ведро.

— И сколько дала?

— Полтора парсека в пересчете на плотность.

— Тьфу. Опять молоко жидкое, одни кварки плавают, — расстроилась бабка. — Пойду в плазму дрожжей кину, тесто ставить пора. Смотри за двором!

Она скрылась в доме. Я вытянул затекшие ноги, хрустнув коленями.

Со стороны сарая раздался тяжелый металлический лязг, затем отборный мат, а следом — звук, с которым обычно умирают сверхмассивные звезды. Это дядя Витя чинил трактор.

«Беларус-Квант» стоял посреди двора, раскорячив широкие колеса. Когда-то он был синим, но сейчас состоял преимущественно из ржавчины, грязи и синей изоленты. Вместо выхлопной трубы у него торчал кустарный ускоритель частиц, а двигатель работал на темной материи. Дядя Витя, в засаленной спецовке, торчал по пояс под капотом.

— Сань, — раздался из-под трактора его глухой, флегматичный голос. — Дай ключ на семнадцать.

Я отложил нож, подошел к верстаку, взял ключ и сунул ему в мазутную руку.

— Не этот, — дядя Витя со вздохом выбросил инструмент в траву. — Тот, что с обратной энтропией. У меня тут искра в параллельную реальность ушла, надо свечи прокаливать.

Я порылся в ящике, нашел ключ, который был холодным на ощупь и слегка светился фиолетовым, и передал механику.

— Ага. Добро, — дядя Витя чем-то щелкнул. Воздух вокруг трактора сжался, пахнуло перегретым кремнием и паленой резиной. Дядя Витя вылез из-под капота, вытирая руки ветошью. На лбу у него чернело пятно мазута.

— Заизолировал? — спросил я.

— Замотал, — дядя Витя любовно похлопал по мотку синей изоленты, висящему на поясе. — Пространственный карман прохудился, антифриз в пятое измерение утекал. Я его изолентой в три слоя стянул — век служить будет.

Он пнул колесо. Трактор утробно рыкнул, и тень от него на земле дернулась, обогнав сам трактор на пару секунд. Локальное время опять барахлило, но дяде Вите было плевать. Для него не существовало разницы между починкой карбюратора и стабилизацией антигравитационного привода. Главное, чтобы пахало. А пахал трактор знатно — гектар земли за отрицательное время. То есть, дядя Витя заводил мотор, а огород уже был вспахан вчера. Очень удобно, если привыкнуть к легкому головокружению от нарушения причинно-следственных связей.

Из открытого окна избы потянуло теплым, густым жаром. Раздался низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали стекла. Это заработала наша печь.

Внешне — обычная русская беленая печь с изразцами. Только внутри топки дед Архип лет десять назад смонтировал компактную плазменную ловушку — токамак. Баба Зина утверждала, что на жаре ядерного синтеза пироги с капустой поднимаются лучше и не опадают.

На самой печи, прямо над магнитной катушкой, спал дед Архип.

— Ишь, паразиты... — донеслось сверху кряхтение. На крыльцо вышел сам патриарх.

Дед Архип был невысок, сухощав, носил потертую телогрейку, залатанную кевларом, и неизменные серые валенки. Валенки были не простые. В подошвы дед вшил пластины из мю-металла и изопигмента. Пока городские академики при малейшем сбое гравитации с визгом улетали в потолок, дед в своих валенках твердо стоял на земле, локально компенсируя любое искривление пространства. Правда, они оставляли грязные следы даже в вакууме, но деда это не волновало.

Он спустился по ступенькам, почесывая поясницу.

— Опять тензор натянули, ироды! — пожаловался он мне, доставая кисет с самосадом. — У меня от ихних гравитационных волн радикулит ноет. А кто метрику сшивать будет? Пушкин?!

— Да кто их знает, дед, — я снова взялся за чистку непокорной картошки. — Экспериментируют.

Дед Архип свернул самокрутку, прикурил от пальца (просто замкнул микроток на ногте) и выпустил густое облако сизого дыма. Он посмотрел поверх моего плеча, туда, за реку.

Я тоже поднял взгляд.

Енисей катил свои тяжелые, свинцовые воды медленно и неотвратимо. А на том, правом берегу, возвышалось Оно. ФИГМ. Федеральный Институт Гравитационной Механики.

Контраст был такой, что резало глаза. Наш левый берег — это кривые заборы, теплый желтый свет лампочек Ильича (запитанных от темной энергии), запах навоза, лай собак и густые, живые тени. А там, за рекой — стерильный ретро-футуризм. Белоснежные, гладкие, как яйцо, корпуса без единого окна. Гексагональные коридоры, которые просвечивали сквозь силовые поля. Мертвый, хирургически-синий неоновый свет, не дающий теней.

Там работали лучшие умы человечества. Элитные ученые в белоснежных смарт-халатах, которые перед тем, как чихнуть, запрашивали разрешение у суперкомпьютера «Сварог-9». Для них вселенная была стерильной математической моделью на голографическом экране. Они знали физику в теории. Они молились на Технику Безопасности. Шаг в сторону от формулы вызывал у них паническую атаку.

А для нас... Для семьи Черепановых вселенная была грядкой. Упрямой, грязной, иногда строптивой, но живой. Квантовая физика для деда Архипа была не наукой, а законами природы, с которыми нужно общаться как с норовистой скотиной: где-то погладить, где-то вилами припугнуть, а где-то и матом обложить, чтоб работало.

— Чаво они там ковыряются? — дед Архип прищурился, глядя на синее свечение над куполом главного реактора ФИГМа.

— В новостях писали, хотят стабильную микро-сингулярность создать, — ответил я. — Горизонт событий изучают. Хотят премию получить.

— Сингулярность у них чешется, — презрительно сплюнул дед. Слюна, не долетев до земли, аннигилировала с крошечной вспышкой света. — Понастроят коллайдеров, а потом бегают, орут, как куры недорезанные. Природа, Санька, она рук требует. А они ее циркулем ковыряют.

Дед Архип был гением. Скрытым гением вселенского масштаба. Он мог собрать варп-двигатель из старой стиральной машины и сита для муки. Но он абсолютно не имел тщеславия. Когда два года назад к нам прилетела правительственная комиссия, чтобы вручить ему грант за открытие бозона Архипа (который он случайно выделил, когда гнал самогон), дед мгновенно включил дурачка.

«А?! ЧАВО?! — орал он тогда на растерянных академиков, прикладывая ладонь к уху. — Глухой деда, милки! Громче орите! Какие макароны?! Не брал я ваши макароны, у меня своя картошка есть!». Комиссия улетела ни с чем, а дед еще неделю ходил довольный, что не придется платить налоги на сверхсветовые перемещения по огороду.

— Ладно, — дед затоптал окурок валенком. — Пойду радиолу включу. Надо у Сварога спросить, какая нынче идеальная температура для копчения сала. А то этот ихний искусственный интеллект поди заскучал там без меня.

Дед Архип периодически взламывал суперкомпьютер ФИГМа по радиоволне через старую советскую радиолу. ИИ с IQ в десять тысяч единиц, способный рассчитать гибель вселенной до миллисекунды, был абсолютно лишен жизненного опыта. Беседы с дедом доводили кремниевые мозги «Сварога-9» до системного шока, отчего машина начала приобретать странные человеческие черты.

Дед ушел в дом. Дядя Витя под навесом завел бензопилу, чтобы распилить кусок застывшего времени, мешавший проезду к бане. Баба Зина гремела кастрюлями, ругая кварки.

Я бросил последнюю очищенную картофелину в ведро, вытер руки о штаны и посмотрел на ФИГМ.

Над белоснежным куполом института вдруг мигнул свет. Синее, стерильное сияние на секунду дрогнуло и окрасилось в тревожный, марганцово-фиолетовый цвет.

Воздух во дворе стал густым, как кисель. Вода в моем оцинкованном ведре замерла, а затем медленно, вопреки всем законам гравитации, поползла по стенке вверх, собираясь в левитирующую каплю.

Со стороны правого берега раздался вой сирен. Из-за гравитационных искажений звук долетал до нас искореженным, завывая низким, утробным басом, от которого ныли зубы.

Я посмотрел на каплю воды, висящую перед моим носом. Потом на фиолетовое небо.

— Дед! — крикнул я в приоткрытую дверь избы, не испытывая ни капли страха, лишь глухое подростковое раздражение. — Кажись, академики опять на ноль поделили!

Из дома донеслось тяжелое старческое кряхтение.

— Да едрит-мадрид... — голос деда Архипа был полон вселенской усталости человека, которому не дают спокойно покоптить сало. — Санька! Доставай из сарая оцинкованное ведро с закваской. Пойдем сквозняк в континууме глушить. А то у Зины куры нестись перестанут.