Глава 1. Сергей

Урок физики в 9 «Б» шёл своим чередом — то есть никуда не шёл, а стоял на месте, как телега в грязи. Сергей объяснял закон сохранения импульса, но думал не об импульсе. Он думал о том, что Копылова опять надела юбку, которая кончается, не успев начаться.

— К доске пойдёт... — он сделал паузу, хотя уже знал, кого вызовет, — Копылова.

Она выплыла из-за парты с грацией человека, который точно знает, что на него смотрят. Юбка — чёрная, узкая, короткая — жила своей жизнью: натягивалась, когда она шагала, поднималась ещё выше, когда она тянулась за мелом. Сергей стоял у окна и смотрел. Не как учитель на ученицу. Совсем не как учитель.

Она повернулась к доске и начала вытирать мел — движения были рваные, и юбка ходила ходуном, приоткрывая то, что девятикласснице показывать не положено, но что она показывала с упорством, достойным лучшего применения. Блузка была на размер меньше, чем нужно, и когда Копылова тянулась к верхнему краю доски, грудь — не по годам большая, упругая, наглая — ходила вправо-влево, как маятник. Сергей Викторович смотрел на этот маятник и чувствовал, как в кабинете физики становится душно.

Класс затих. Тишина была особенная — не рабочая, а та, что возникает, когда двадцать человек одновременно понимают: учитель пялится. С задней парты кто-то хмыкнул. Копылова обернулась, поймала его взгляд и — вместо того чтобы смутиться — улыбнулась уголком рта. Так, как будто они были в сговоре. Как будто это была игра, в которую она играла лучше него.

В дверь заглянула завуч по воспитательной работе — та самая, с пучком и вечной мигренью. Посмотрела на Сергея, потом на Копылову, потом снова на Сергея. Ничего не сказала. Просто закрыла дверь.

Прозвенел звонок. Сергей вздрогнул, как будто его разбудили посреди сна. Копылова, всё с той же улыбкой, поплыла к своей парте, юбка ещё раз взметнулась, когда она садилась, и он отвернулся — слишком резко, слишком поздно.

Он вышел из класса и направился в учительскую. Ноги несли его сами, а в голове было пусто и гулко, как в спортзале после уроков. Хотелось чаю. Просто чаю. Просто посидеть, перевести дух, сделать лицо нормальным — не таким, какое было там, у доски.

В учительской никого не было. Почти никого. За столом у окна сидела завуч по воспитательной работе. Она подняла глаза, когда он вошёл, и он сразу понял: она его ждала. Может, специально задержалась. Может, просто совпало. Совпадения в школе — это такая же редкость, как искренность на педсовете.

— Сергей Викторович, — сказала она. Голос был ровный, без металла, но и без тепла. Такой голос бывает у врачей, которые сообщают диагноз: ещё не приговор, но уже намёк.

— Добрый день, — сказал он и прошёл к чайнику, стараясь не смотреть на неё. Чайник был старый, с накипью, и он долго возился с кнопкой, делая вид, что это требует всего его внимания. «Лишь бы она ничего не спросила. Лишь бы она просто допила свой чай и ушла. Вот бы сейчас оказаться где-то в другом месте. В шкафу. В шахте. В открытом космосе. Где угодно, только не здесь».

Завуч не ушла. Она отодвинула чашку и посмотрела на него поверх очков.

— Наши ученики, Сергей Викторович, — она сделала паузу, подбирая слова, как подбирают ключи к замку, который может захлопнуться, — это, конечно, уже достаточно взрослые люди. Девятый класс — они себя взрослыми считают. Особенно девочки. Особенно некоторые девочки. Но мы-то с вами знаем: они ещё дети. Наши дети.

Она не сказала «ваши дети». Она сказала «наши». И от этого «наши» у Сергея внутри что-то сжалось.

— И мы, учителя, — продолжала она, — мы для них как... как зеркало. Они смотрят на нас и видят, какими им становиться. Или какими не становиться. Это большая ответственность. Вы согласны?

Он кивнул. Чайник закипел и отключился с щелчком, но он даже не обернулся.

— Я, конечно, не имею в виду ничего конкретного, — сказала завуч и сняла очки, протирая их салфеткой. — Просто мысли вслух. Бывают такие моменты, когда нужно напомнить себе: мы взрослые. А они — нет. Даже если кажется иначе.

В учительской повисла тишина. Тишина была густая, как кисель. Сергей чувствовал, как краснеет шея, как поднимается к ушам горячая волна, как ком в горле мешает дышать. Он открыл рот, чтобы сказать что-то умное, достойное, профессиональное.

— Я... я понимаю, — выдавил он. — Я... у меня просто... я не выспался сегодня.

Завуч надела очки и посмотрела на него. Не осуждающе. Не гневно. Скорее, устало. Как смотрят на человека, который только что поскользнулся на ровном месте и теперь делает вид, что так и было задумано.

— Выспитесь, Сергей Викторович, — сказала она. — Это полезно.

Она встала, взяла свою чашку и вышла. Чашка звякнула о блюдце. Дверь закрылась.

Сергей остался один. Он стоял у чайника и смотрел в стену. На стене висело расписание — бумажка с таблицей, прикнопленная криво. 9 «Б», среда, физика, кабинет 23. Он смотрел на эту таблицу и думал: «Не выспался. Идиот».

Он налил себе чай. Чай был горячий, безвкусный. Он пил его и чувствовал, как ком в горле понемногу рассасывается, оставляя после себя саднящий след — как после долгого кашля.

Через неделю отец Копыловой написал заявление.

Комиссия, директор, объяснительные. «Я не... я просто... она сама так одевается!» — хотел сказать он, но не сказал. Потому что «она сама так одевается» — это первое, что говорит настоящий виновный. Он не был виновен руками. Но он был виновен глазами. И это различие интересовало только его одного. Остальным хватало глаз.

Отпуск за свой счёт. Билет до Паттайи. Жена сказала: «Конечно». Он уже не помнил её лица в тот момент — кажется, она красила ресницы и смотрела в зеркало, а не на него.

Бар «Сапфир» на Бич-роуд встретил его запахом кондиционера и прокисшего пива. На сцене танцевали — три девушки и один транс. Транс был молоденький, почти ребёнок: узкие плечи, гладкая кожа, глаза — огромные, тёмные, с поволокой, как у лани, которую ещё не убили, но уже загнали. Он двигался неумело, старательно, и в этой старательности было что-то щемящее. Как будто он не танцевал, а делал уроки перед строгой матерью.

Сергей взял виски и сел так, чтобы видеть сцену. Транс заметил его взгляд и улыбнулся — не профессиональной улыбкой, а какой-то детской, неуверенной. У него был маленький рот, и зубы чуть выступали вперёд — как будто молочные, хотя ему наверняка было уже за восемнадцать. Или не было.

— You like? — спросил транс, спустившись со сцены и подойдя к столику. Голос был тонкий, ломкий.

— How old are you? — спросил Сергей.

— Nineteen, — сказал транс и тут же отвёл глаза. Врал. Может, девятнадцать. Может, шестнадцать. Может, какая разница, когда ты сидишь в баре в Паттайе и у тебя в кармане две тысячи бат.

Сергей заплатил.

Номер на третьем этаже. Кондиционер гудел, как трансформаторная будка. Тигр на покрывале скалился, но как-то не уверенно. Транс разделся быстро, по-деловому, но, когда лёг на кровать, сжался в комочек, подтянул колени к груди. Он был худой, рёбра торчали. Сергей посмотрел на него и на секунду увидел не транса, не проститутку, не «ladyboy» — а ребёнка. Того самого, на которого нельзя смотреть. Того самого, о котором пишут в заявлениях.

Он выключил эту мысль. Просто сделал то, за чем пришёл. Тело работало.

Потом он заплатил. Транс оделся, улыбнулся своей детской улыбкой и ушёл, пахнув дешёвыми духами. Сергей остался один.

И начал пить.

Виски был местный, с привкусом ацетона. Он пил его прямо из горла, не чувствуя вкуса. Первый стакан — за то, чтобы забыть. Второй — чтобы не помнить. Третий — чтобы никогда, никому, ни при каких обстоятельствах. На четвёртом он перестал считать. Он сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и пил, пил, пил, пока комната не поплыла, а тигр на покрывале не начал скалиться по-настоящему.

Он напился как свинья. Как последняя свинья, которая валяется в собственной грязи и не может из неё вылезти, потому что грязь тёплая, а подниматься холодно. Он не думал о трансе. Он не думал о Копыловой. Он вообще не думал — это была главная цель. Отключить голову. Чтобы она не успела сказать ему то, что он и так знал.

Под утро он очнулся на полу. Рядом валялась пустая бутылка. Вторая — начатая — стояла на тумбочке, и он потянулся к ней, но рука не слушалась. Он лежал и смотрел в потолок. Кондиционер всё ещё гудел.

«Хоть бы никто не узнал, — подумал он. — Хоть бы никто никогда не узнал».

Это была единственная мысль. Не «я понял». Не «я изменюсь». Не «я расскажу жене». Нет. Только: «Хоть бы никто не узнал».

Он закрыл глаза. Открыл их уже днём.

В аэропорту он ждал жену. Она не приехала. Он стоял с чемоданом у выхода, смотрел на встречающих — чужие люди, чужие цветы, чужие объятия, — и думал, что надо бы позвонить. Но не позвонил. Сел в такси и поехал домой один. Это было нормально. Он даже не удивился. Они давно уже не удивлялись и не удивляли.

Дома он открыл дверь своим ключом. В квартире пахло пустотой и туалетной водой Оксаны. Оксаны не было — то ли на работе, то ли у подруги, то ли где-то ещё, где не нужно притворяться, что ты ждала мужа. Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Там стояла кастрюля с супом — ещё его, недельной давности. Суп покрылся плёнкой, но пах ещё ничего.

Он зачерпнул ложкой, попробовал. Холодный. Невкусный. Но есть можно.

Сергей сел за стол и начал есть холодный суп. За окном темнело. Он ел и думал о том, что завтра в школу. Что всё будет как раньше, только внутри появилась ещё одна комната, в которую он никого не пустит.

Хоть бы никто не узнал.

Хоть бы никто. Никогда.

Глава 2. Оксана

Оксана мыла пол.

Не потому, что пол был грязный — он был чистый, она мыла его на днях. Просто мытьё пола было единственным занятием, которое позволяло ей не думать о том, что муж улетел в Таиланд, а она осталась в квартире с кастрюлями и чувством, похожим на зубную боль: ноет, но не настолько, чтобы идти к врачу.

Она тёрла тряпкой угол у холодильника и думала: «Интересно, он там с проститутками? Или просто пьёт? Или и то, и другое?» Мысль должна была вызвать ревность, но ревность не вызывалась. Вызывалось что-то другое — смутное, похожее на облегчение. Как будто его отсутствие давало ей право на что-то, чего она ещё не придумала.

Телефон звякнул. Люда.

— Окси, ты дома? Чего делаешь?

— Пол мою.

— В пятницу вечером? Ты с ума сошла. Собирайся, я за тобой заеду через час. Мы идём в клуб.

— Я не хочу в клуб.

— А я не спрашиваю, хочешь ты или нет. Ты не выходила в свет уже полгода. У тебя муж в Тае, ты свободна, а трёшь пол, как Золушка перед приездом мачехи. Всё, через час.

Люда положила трубку раньше, чем Оксана успела возразить. Это было в её стиле — не разговаривать, а отдавать распоряжения. Оксана иногда ненавидела её за это. Иногда — была благодарна. Потому что сама она уже давно разучилась принимать решения, которые не касались выбора между «Пемолюксом» и «Мистером Пропером».

Она домыла пол, вылила грязную воду в унитаз и встала перед шкафом. Шкаф был полон вещей, купленных за последние пять лет и ни разу толком не надетых. Она перебирала плечики и думала: «Это — для свидания. Но у меня нет свидания. Это — для корпоратива. Но Серёжа не любит корпоративы. Это — просто красивое. Но куда в нём? В магазин?»

Она выбрала чёрное. Обтягивающее. С вырезом, который был чуть глубже, чем она привыкла. Посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она не видела давно — может, с института, может, вообще никогда. Женщина была красивая, но какая-то голодная. Как будто она долго не ела и теперь готова была съесть всё, что поставят на стол.

Люда приехала ровно через час. Она всегда приезжала вовремя — это было частью её образа идеальной жены идеального зама мэра. На ней было платье оттенка «благородный жемчуг» и туфли, которые стоили как половина зарплаты Оксаны. Она окинула Оксану взглядом и кивнула:

— Ну вот. Можешь же, когда хочешь. Поехали.

Клуб назывался «Парадиз», но был скорее чистилищем — местом, где души проходят проверку на прочность, и большинство её не проходит. Грохот музыки, липкий пол, бармен с лицом человека, который видел всё и уже не надеется увидеть что-то новое. Люда сразу потащила Оксану к бару, заказала по коктейлю, и они сели на высокие стулья, озирая зал.

— Смотри, — сказала Люда, — вон тот, у колонны. Симпатичный.

Оксана посмотрела. Мужчина лет тридцати пяти, в рубашке с закатанными рукавами, стоял у колонны и пил что-то прозрачное. Он не был симпатичным. Он был обычным. Но в этом обычном было что-то, что заставило её задержать взгляд.

— Я замужем, — сказала она.

— Я тоже, — сказала Люда. — Но смотреть-то можно. Или ты уже и смотреть разучилась?

Оксана не ответила. Она пила коктейль и чувствовала, как алкоголь расходится по телу — сначала тепло, потом жар, потом что-то третье, чему не было названия.

Через два коктейля она танцевала. Через три — мужчина у колонны подошёл. Через четыре — они целовались в коридоре у туалета, и его руки были везде, и её руки тоже были везде, и это было не как с мужем. С мужем было... никак. С мужем было «давай побыстрее» и «ты кончила?» и «спокойной ночи». А это было грязно и жарко и стыдно, и она хотела ещё.

— Пойдём, — сказал он и потянул её в кабинку туалета.

Кабинка была тесная, с запахом мочи и похоти. Он развернул её к стене, задрал платье, и она упёрлась ладонями в холодный кафель. Он делал с ней то, на что она никогда не решалась с мужем, — грубо, молча, не спрашивая. Она не сопротивлялась. Она просто стояла, прижавшись лбом к холодной плитке, и чувствовала, как тело отвечает раньше, чем разум успевает запретить.

И в этот момент она была последней блядью — и не чувствовала ничего, кроме облегчения.

Потом он кончил, подтянул штаны и вышел, даже не спросив, как её зовут. Она осталась в кабинке одна. Поправила платье. Посмотрела на себя в маленькое зеркало над раковиной. Тушь потекла, волосы сбились, на шее краснел след от его губ. Она выглядела как женщина, которая только что изменила мужу в туалете ночного клуба. Потому что она была этой женщиной.

Она вышла в зал. Люда сидела у бара и пила мартини.

— Ты где была? — спросила она.

— В туалете.

Люда посмотрела на неё внимательно — тем самым взглядом, каким смотрят на вещь, которая неожиданно оказалась дороже, чем думали. Или дешевле. Она ничего не сказала. Просто улыбнулась и заказала ещё мартини.

Такси поймали у выхода из клуба. Люда села вперёд и тут же закрыла глаза — то ли задремала, то ли сделала вид. Оксана села сзади и прижалась виском к холодному стеклу. Город проплывал мимо — мокрый, жёлтый, равнодушный.

Таксист был из тех, кто не выносит тишины. Он поправил зеркало заднего вида и начал говорить — не Оксане, а пространству:

— Последний заказ сегодня. Ещё час — и домой. Жена там у меня... — он улыбнулся, и в зеркале мелькнули его глаза. — Беременная уже. Девятый месяц. Сказал ей: «Ты сейчас как арбуз, только лучше». Она обиделась, а потом смеялась.

Он помолчал, перестраиваясь в другой ряд.

— Я ей конфетки купил. Она любит эти, с орехом, в золотой фольге. Дорогие, зараза, но, когда беременная — что не сделаешь, да? Приеду, она уже спит, наверное. А я конфетки на подушку положу. Проснётся утром — обрадуется.

Он говорил, а Оксана смотрела в окно. Стекло запотело от её дыхания. По щеке поползла слеза — одна, медленная, тяжёлая. Она не вытирала её. Просто сидела и позволяла ей ползти вниз, к подбородку, к шее, туда, где ещё горел след от чужих губ.