Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Анастасия Шевченко

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Александра Шувалова

Художественное оформление и макет: Денис Изотов

Корректоры: Марина Крыжановская, Ольга Смирнова

Верстка: Андрей Фоминов

© Д. Лукьянов, 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Но в век обломков, в век, лишенный истинного космологического представления о воздействии и его силе, что мы можем еще, как путаться, импровизировать, сомневаться?

Лоренс Даррелл^[1]

 
И в снах и наяву меня тревожил
Зловещий облик Древнего Востока
С его глухой мистической культурой,
Проникшей в дальние пределы духа.
Не дай господь притронуться нам к тайне,
Что бедный ум осилить не сумеет.
 

Александр Чижевский^[2]

 
Понимаешь, сколько было там разного счастья,
Оказавшись здесь в одночасье.
Провалившись в изнанку, в темноту, в глубину,
Превратившись в чудовище, предсказанную вину.
 

Ольга Лишина^[3]

Глава первая
Видишь джиннов? А они есть!

Глядя на августовские звезды, бесценный гербарий ночного неба, Герман не верит, что решился – но решение принято, жребий брошен, Рубикон перейден, и еще десяток пустых синонимов; вот уже скоро – самолет, вот уже скоро – мысли о серебряных волнах, тоскующих по свиданиям с «Черной жемчужиной», вот уже скоро – раскаленный африканский воздух, наполненный дыханием драконов и обещаниями фараонов, и пугающе-сказочные пейзажи, так непохожие на фотографии из National Geographic и кадры из «Короля Льва».

Герман не спит. Глотает август жадно, не в силах насытиться. Боится не утекающего сквозь пальцы лета, а сна, который обязательно вернется вновь. Из-за него Герман все и затеял – или, быть может, тому виной нечто глубинное? Ау, ответь, дядюшка Фрейд! Не дает ответа.

Герман смотрит на звезды и улыбается, прокручивая первые услышанные этим утром слова:

– В смысле, твою мать, ты увольняешься?!

Смысл был ему предельно понятен – он поскреб по сусекам, отворил все зачарованные пещеры вкладов с давно пониженными процентами, собрал золотую дань со всех задолжавших проектных работодателей, делавших удивленные глаза, как жадные паши в окружении желанных дев. Хорошо бы такие фоны они выбирали для редких созвонов. Он вытащил себя за шкирку из осточертевшего мира телевидения, полного потрескавшихся мраморных бюстов, глядевших с экранов. Как все устали от них, как он устал от них, но куда денешься, пусть они, некогда белоснежные, давно покрылись коричневатой плесенью, а оливковый аромат их парфюма обратился затхлостью. Герман взлетел, не предупредив ни отца с матерью, ни лучшего друга, ни девушку; оставил только записку на столе с размашистым «Улетаю в Судан за сенсацией! Захотелось приключений. Не на связи». Чемодан с собой не взял. Пухлый рюкзак – одежда, наличка, несколько пауэрбанков, зарядки, походная бутылка для воды, запасной телефон с камерой похуже, планшет и какие-то мелочи – еле влез в багажную полку. И августовские звезды наконец погасли, сменились тьмой ночного взлета – Герман не спал – и посеребренной водной гладью утра; и мир закрутился, вновь поднялись из глубин обломки Ковчега – начиналось очередное путешествие: ими, большими и малыми, по стране и за границу, он жил, когда, казалось, жизнь теряла всякий смысл. Их он ненавидел, по возращении вылезая из глубокой серотониновой ямы – она напоминала туземные ловушки из очередного дешевого приключенческого фильма, ее мокрый чернозем пах отчаянием. Рутина – дурман колдуна, которого мы когда-то давно обидели; страшное проклятие господа, которого мы когда-то убили.

Любимые «найки» – не признавал других кроссовок – отчего-то натерли ноги в первые часы; кажется, улицы зализывающего страшные раны Хартума^[4] бунтуют. Прежде чем сесть в кофейне – цветные пластиковые стулья и столы под рваным тентом, где-то вдалеке так не к месту отливает голубизной Дом дружбы^[5], – Герман изучил их все с пристрастием врача-студента: неспешно ползущие динозавры-автобусы с пулевыми вмятинами, разрушенные дома с порванными чемоданами у порога, лишенные былого гула рынки, раздувшиеся от страдальцев больницы без опознавательных знаков. Герман дошел, конечно, и до бассейна – видел его в стольких репортажах и хрониках, – теперь наполненного водой, еще недавно – гильзами и пропотевшей одеждой повстанцев; интересно, поместят ли проржавевшие и оскверненные мятежными ботинками тренажеры в музей или переплавят на оружие, ненависть к ненависти? От этих ран болели даже его шрамы – один старый, видимый, от неудачного падения с велосипеда еще в детстве; другой свежий, невидимый, от… Герман сам не хотел вспоминать от чего. Их, как и язвы Хартума, не излечит даже волшебная вода двух Нилов.

Хотя Герман надеется. Он приехал сюда не только за сенсацией, но и за лекарством: как паломник в храм древности.

Герман пьет крепкий черный кофе местной обжарки с тремя, кажется, ложками сахара из белой кружки со сколотым краем – попросил с молоком и без сахара, но то ли не поняли, то ли не услышали, то ли решили не щадить. Вытирает вспотевший лоб влажной салфеткой и смотрит не на своего проводника, а сквозь него. Фокусирует взгляд. Джетлаг, усталость, эмоции – организм взбунтуется, сомнений нет, но кофе поможет. Какой джинн приготовил его? Будто предвидел, что Герману сейчас нужно.

– Сэр слушает меня? – проводник разводит руками, улыбается во весь рот – будто живет в немом кино, только яркая тропическая рубашка с коротким рукавом разрушает иллюзию: чернокожий Чарли Чаплин ворвался в фильм Уэса Андерсона. Проводника Герман нашел онлайн еще из дома, пока кутался в пальто от воющих сентябрьских ветров и мелких дождей, укравших бабье лето. Английский, конечно, дай бог разбери – ну ничего, бывало и хуже; водитель моторикши из аэропорта и вовсе говорил словно на выдуманном языке. Без умолку. За лишние пару долларов согласился замолчать.

– Сэр слушает, – Герман заставляет себя сделать еще один большой глоток. Морщится, прикрывает рот рукой, словно опять пьет на корпоративе водку под гоготанье их оператора, а режиссер уже подсовывает к носу ацетонового запаха соленый огурец из мутной банки с полустертой этикеткой. – Но сэру неплохо бы напомнить. Так что мне нужно помнить?

– Что это опасно!

– Слышу уже какой раз, скучно. Что-нибудь новенькое?

– Что Мухаммед отведет сэра только до границы Субании, – он совершенно неуместно складывает ладони, будто не понимая сути этого жеста. Просто пытается повторить подсмотренное у редких суданских туристов. – Дальше Мухаммед идти не может.

– Напомни, джинны, да? Это как вампиры – мне нужны чеснок, осиновый кол, серебряная пуля и сборник писем ван Свитена? – Он не думает, что проводник поймет его, однако шутка сама обрастает звуками. В дороге, пока самолет трясло от турбулентности так, будто пришлось лететь над Бермудами и все сюжеты «Скуби-Ду» сейчас могли сбыться разом, Герман как раз дочитал чудесный роман о вампирах и Герарде ван Свитене. Первая мысль после – как бы не попасть в такой сюжет.

Но Мухаммед даже смеется.

– Сэр хорошо шутит, Мухаммед любит читать и смотреть разное, о вампирах он знает. Где джиннов нет, сэр? Не джинны. Люди с оружием. Военные без войны. Аллах вернулся в нашу страну – но на той земле его больше нет. Разное говорят…

– Журналисты и политики говорят одно, – Герман вздыхает. Смотрит в бездну кофе. Допивает, кашляет, тянется за салфеткой – кончились. Приходится облизать испачканные черной гущей губы. На ней здесь гадают? – Это не признанное никем государство. Мировое сообщество даже не подралось, просто сошлось во мнении – нет, не признаем. Играйте во что угодно, хоть Вавилонскую башню стройте, но фиг вам, – Герман наблюдает за реакцией Мухаммеда. Понял ли? – Не после того, что у вас здесь было…

– Аллах тоже его не признает, – Мухаммед стучит по столу костяшками пальцев. Хмурится. Похоже, учился вести себя по кино – еще немного, и режиссер за кадром крикнет «снято!». Тогда-то Мухаммед и расслабится, и сотрет грим. – Не слушайте политиков, сэр, они так много говорят, что сами давно запутались. Люди говорят разное – нечистое это место. Пусть они себя чистыми и считают.

Герман вспоминает разбросанные на улицах банки из-под кока-колы, мятые коробки, пакеты, оконные осколки, фруктовые очистки, бычки, пробки: может, чистота вернется в Хартум? Герман хочет верить, что этот пророк, скорее похожий на шарлатана-маркетолога, приведет его к богу, и бог наконец назовется одним из бесчисленных имен, и, узнав это имя, разложив его на таинственные составляющие, Герман сможет сказать… А что он скажет, оказавшись перед богом – это, кажется, уже разобрали на мемы?

– Еще что-нибудь существенное? – Непонимание на лице Мухаммеда слишком заметно, Герман пытается подобрать слово попроще. – Точнее, что еще мне стоит знать? Важного. Если очень коротко. И без чужих разговоров. Цену я знаю, дорогу – тоже. Что-то еще?

– Сэр не хочет терять времени, Мухаммед понимает, – он кивает. – Но Мухаммед не сможет вернуться за сэром. И не может обещать, что сэр вернется сам. Живым.

Где-то в глубине души Герман ждал этого – чего еще ждать журналисту, отправившемуся за сенсацией в африканскую жару, на территорию странного непризнанного государства, отделившегося от страны, которую разодрало гражданской войной? Азарт, аффирмации, адреналин: Герману нужна сенсация, Герману нужна слава, Герману нужна популярность; он ведь тоже достоин мраморного пьедестала ведущих, как Телемах достоин места Одиссея: моложе, смелее, лучше. Вы обо мне еще услышите! Он зачем-то крикнул это, когда получил подписанное заявление на увольнение – пришло онлайн, конечно, – прямо в окно, как в студенчестве: и это мутировавшее «халява, приди» эхом отразилось от домов и вернулось к нему купленными билетами, десятком неотвеченных сообщений и бессонницей. Хотел бы Герман видеть ее в образе чудаковатой гофмановской старухи в кружевных юбках, волшебной ночной феи, желанной гостьи, дарующей не смятение, а успокоение, – такой она последние полгода для него не была.

– Знаешь, как у нас говорят? – Герман поднимает чашку будто перед тостом. – Кто не рискует, тот не пьет шампанского! Или такого убийственного кофе.

Дорогу до старого зеленоватого джипа с отломанным зеркалом заднего вида, помятым бампером и посеревшими дверьми – он помнил, наверное, еще времена Абд аль-Рахмана^[6]