Невская битва

Тогда говорит ему Иисус:

возврати меч твой в его место,

ибо все, взявшие меч, мечом погибнут.

Евангелие от Матфея гл. 26, стих 52

Послание от папы

9 декабря 1237 года папа римский Григорий IX направил в Швецию свою буллу¹ с призывом ко всем благочестивым шведам подняться на крестовый поход для покорения племени емь. Тем, кто пойдёт в этот поход, обещалось Царствие Небесное. Убийство же еретиков-русов называлось высшим благом. К этому времени племена эстов и латов огнём и мечом были покорены Римом, как ранее и племя сумь. Но все эти прибалтийцы, все эти язычники, поклонявшиеся деревянным идолам, не шли в сравнение с Новгородом. Вот она, главная цель, – сломить, подчинить русов; их леса, полные драгоценной пушнины, их реки, ведущие на юг и восток, – всё это должно служить католической церкви!

Велик был Новгород: от Белого моря до тверских лесов, от Финского залива до реки Северная Двина – всё было под его властью. Но и силёнбыл – сам ходил в шведские земли и много досаждал католикам. Ста лет не прошло, как новгородцы разграбили и уничтожили шведскую столицу Сигтуну и трофеем увезли в Новгород Сигтунские врата, которые поставили в знак своей победы в соборе Святой Софии. Так что не одна вера двигала желанием шведов «крестить» Новгород. Давняя это была вражда. На неё и ставил римский папа, когда послал шведскому ярлу свою буллу.

Послание папы нашло верховного ярла Ульфа Фасе на охоте. Вручил папский документ папский легат Вильгельм Моденский – личность известная в католическом мире. Вот уже четверть века легат курировал «северный вопрос»: не в интересах Рима было упустить такие обширные и богатые земли, как Прибалтика. Мирить датчан, шведов и многочисленные немецкие рыцарские ордена, направлять их «благочестие» не на внутренние распри, а на внешнего противника – забрать под власть Рима Прибалтику, а следом и Русь – такой была миссия папского посланника. И вторжение татар Рим расценил как глас Божий, как руководство к решительным действиям, к самому важному крестовому походу – походу на Русь.

– Русь лишилась церковной опоры, – папский легат говорил с верховным ярлом так, как говорил бы с самым верным другом; его спокойный взгляд, тон невольно располагали к этому невзрачному и по своему сложению болезненному человеку. Лицо его выражало абсолютное смирение, его глаза смотрели в глаза собеседника и очаровывали, как змея очаровывает свою жертву. Они шёл, точно скользил, как скользит змея – бесшумно и уверенно. Неспешно ярл и легат подошли к накрытому под раскидистым дубом походному столу, где на серебряном блюде лежал жареный кабан, убитый ярлом. – Русы окунулись во тьму и, подобно малым детям, блуждают в страхе, в поисках доброй руки доброго отца. – Легат опустился в удобное, подставленное ему пажом кресло, ярл сел напротив. – Они одиноки, аки агнцы, потерявшие пастыря, – легат вознёс взгляд к небу и вдумчиво перекрестился. – Ваша миссия, ярл, поистине богоугодна. Не только папа, но и Сам Господь смотрит на вас как на перст Божий. Все эти слова были лицемерны, но их нельзя было не говорить. Так мы́тарь заходит в дом, забирает последнее и желает ограбленным хорошего дня и благополучия, уверяя, что земные блага ничто в сравнении с благами небесными. Таким «мытарем» должен был стать шведский ярл, а «ограбленными» – жители Северной Руси. Русь должна войти в лоно Римской церкви. Войти со всеми своими богатствами. Затем и принёс папский легат буллу шведскому ярлу, а вместе с ней и благословение – покорить еретиков.

Крестовый поход на Русь

К лету 1240 года шведские войска вошли в устье реки Невы и двинулись к месту, где Ижора впадает в Неву. Там, на Ижоре, верховный ярл и встал лагерем. Ярл ждал рыцарей Ливонского ордена. Немцы во главе с епископом Германом Дерптским должны были подойти посуху. И уже общими силами войска собирались войти в новгородские земли.

***

– Князь! – Боярин² вошёл в княжеский дом, что стоял на окраине Новгорода, склонив голову и приложив руку к сердцу, произнёс сурово: – Князь, беда!

Александр Ярославич поднялся со скамьи, где он сидел после трапезы и читал Святое Писание, взгляд его вспыхнул.

– Немец? – спросил.

– Шведы, – ответил боярин.

– Где?

– На Ижоре. Несколько дней уж стоят. Ждут, не иначе, кого-то.

– Смерти своей! – Князь расправил плечи и тронул, точно размышляя, только начинавшую расти бороду. Был князь молод (ему два месяца как исполнилось девятнадцать), строен, высок и красив. Но ещё более смел и не по годам мудр.

– Из Владимира помощи ждать не будем, времени мало. – Ладонь легла на Святое Писание: – Своими силами управимся. Бог нам помощник и время. Собирай дружину и тех новгородцев, кто пожелает и скор на подъём, – выступаем немедля, – сказав, князь набросил плащ и вышел на двор.

Через час князь стоял на коленях перед алтарём в храме Святой Софии.

– Боже славный, праведный, Боже великий, сильный, Боже превечный, сотворивший небо и землю и установивший пределы народам, Ты повелел жить, не преступая чужих границ, – молился со слезами Александр. – Латины³ посрамили Церковь Твою, аки волки набросили на себя шкуру овечью, вошли в стадо Твоё и, прикрываясь именем Твоим и именем Матери Твоей, творят беззаконие. Суди, Господи, обидевших меня, огради от борющихся со мною, возьми оружие и щит и встань на помощь мне⁴.

Помолившись, поднялся князь, поклонился архиепископу Спиридону, принял отеческое благословение и, осушив слёзы, вышел из храма Божьего к дружине, что собиралась к воротам Святой Софии.

– Не в силе Бог, но в правде, – говорил князь своим боярам. – Вспомним Песнотворца, который сказал: «Одни с оружием, а другие на конях, мы же имя Господа Бога нашего призовём; они, поверженные, пали, мы же устояли и стоим прямо».

Три сотни княжеских бояр и две сотни новгородских, кто по своей охоте встали под знамёна Александра Ярославича, этим же вечером вышли из Новгорода и скорым маршем, пустив вперёд разъезд⁵, направились к устью Ижоры, где лагерем стояли шведы.

Перед битвой

Шведы не ждали так скоро новгородцев – верные люди (а были тогда и в Новгороде предатели и шпионы) донесли, что Псков не выступит за Новгород, потому как мир у него с немцами, а с Новгородом несогласие. В самом же Новгороде – одна малая дружина какого-то малолетнего князя по имени Александр, а самих новгородских бояр немного. А потому новгородцы лучше встретят врага на стенах города, а в поле не выйдут.

И хоть большое войско пришло через море из Швеции – сотня кораблей с рыцарями, да несколько десятков воинов племени сумь, – но без помощи братьев-рыцарей не взять было сильно укреплённого Новгорода. А от немцев известий не было. Неделю уже как ждали шведы. И думал ярл: ещё день – и один пойдёт он на Новгород и, даже если не возьмёт города, пожжёт посады и разграбит земли новгородские.

Просторно было устье – чистые болотистые луга на сотни шагов, внезапно не атаковать лагеря. Потому и беспечен был верховный ярл, уверен в своей силе.

***

Ижорская земля подвластна была Новгороду, и жили на ней племена языческие. В одном племени жил человек по имени Пелугий, и был он христианином, крещённым в Православие. Давно тайно наблюдал он за шведами. В ночь перед подходом новгородцев не спал Пелугий. Не знал он, что на рассвете увидит князя Александра, только молился о племени своём, чтобы защитил его Господь, не пустил шведов, не позволил разорить его племя. Рассвет осветил Неву, и собирался Пелугий, помолившись, уснуть, как увидел… Плывёт по Неве ладья, а в ладье той стоят двое мужей в красных одеждах. И услышал Пелугий:

– Брат Глеб, вели грести, да поможем сроднику своему князю Александру.

И понял Пелугий, что мужи эти – святые мученики Борис и Глеб.

Скоро ладья исчезла. А на востоке, на пригорке, увидел Пелугий всадников – то был сам князь Александр с дружиною.

– Князь! – Пелугий упал ниц к ногам Александра.

– Встань, – приказал ему князь.

Поднявшись, Пелугий рассказал виденное.

– Никому не говори, – только и отвечал князь.

Решено было ударить в этот же день. Шведы, как говорил Пелугий, аккуратны – после обеда, расставив малую охрану, ложились отдыхать. Также ижорец знал путь, как по кромке леса незамеченными подойти близко к лагерю, минуя открытый луг, и ударить внезапно. Так князь и порешил.

***

Шатёр верховного ярла стоял у самой воды, закрытый с реки кораблями, с суши – шатрами рыцарей. Воины племени сумь разложили свои костры за лагерем, ели рыбу, когда рыцари обедали мясом.

В ярлском шатре обедали олениной, что принесли сумьские охотники, а приготовили ярлские повара.

За походным княжеским столом во главе восседал сам верховный ярл Ульф Фасе; он молча рвал зубами лучший кусок оленины и, задумчиво пережёвывая, смотрел сквозь откинутый полог на чистое небо, под которым обедало его войско. По правую его руку сидел Биргер Магнуссон – лучший рыцарь его дружины. Он так же молча и задумчиво ел. По левую руку сидел шведский епископ, что должен был нести русам слово Божие. На остальных местах свита – личная охрана ярла.

Нарушил молчание епископ.

– Верховный ярл, – с явным почтением начал он, – неделю мы ждём епископа Дерптского и его славных братьев-рыцарей. Два года, как папа благословил наш поход, но эта неделя кажется длиннее этих двух лет.

– Ничего, святой отец, – отвечал Ульф Фасе, – ты поставишь свою кафедру в Святой Софии. Зачем разрушать такой прекрасный храм. Я пришлю тебе лучших мастеров, и они превратят это еретическое капище в прекрасный собор, достойный самого Рима. Говорят, что много псковичей и новгородцев ждут нас и готовы с радостью принять истинную веру. – Ярл отставил руку с опустевшим кубком. Паж немедля наполнил кубок вином.

– Но я слышал, – усомнился святой отец, – что епископ ордена хочет того же.

– Папа выдал буллу с золотой печатью мне, а не Ливонскому ордену, – ярл отвёл взгляд от неба, и его мутно-голубые глаза прямо смотрели на епископа, – и мне решать, кто будет епископом Новгорода. Мне решать, кто будет нести слово Христово еретикам. А ливонцы пусть забирают себе Псков.

– Ваше великодушие не имеет границ, – в почтении склонил голову довольный ответом епископ. – Я готов обратить в веру самого князя Александра. Говорят, он так юн и наивен, что играет с деревянным мечом и скачет на деревянной лошадке. А кормят его с ложечки дворовые русские девушки.

– Если будет, кого обращать! – Биргер Магнуссон неожиданно и громко засмеялся, от смеха он даже запрокинул голову и чуть не ударил по столу куском оленины, что было бы уж совсем некстати.