© Д. Д. Безносов, 2024

© А. В. Скидан, послесловие, 2024

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2024

© Издательство Ивана Лимбаха, 2024

* * *

It was the nightmare of real things

Don Delillo

Uns trennt von gestern kein Abgrund, sondern die veränderte Lage

Alexander Kluge

Пролог

Отныне-вы-будете-говорить-только-когда-вам-скажут, ее слух извлекает фразу из мешанины голосов, eh bien, сомнамбулически произносит она, глядя в сторону стеклянной двери, je vous préviens que si vous ne me dites pas que nous avons la guerre, je ne vous connais plus^[1], услышав отныне-вы-будете-говорить, она машинально замолкает, оглядывается в поисках источника звука, она не уверена, что это действительно произнесли.

Ей чуть больше двадцати, правильные черты лица, за столом напротив двое молодых мужчин, похожих друг на друга, на ней темно-серый свитер с чересчур длинными рукавами, серая клетчатая юбка, ее темные волнистые волосы собраны в хвост, подвязаны черной лентой.

Один из мужчин в серой рубашке с галстуком и свитере в ромбик, на другом белая рубашка, черный галстук, полосатый пиджак, оба сосредоточенно курят, глядя на девушку немного исподлобья, выжидательно, моргают, как в замедленной съемке.

Они сидят в людной кофейне, в пространстве сложной конфигурации, кажущемся прямоугольным, однако на поверку составленном из полых параллелепипедов различной формы либо криволинейном, возможно, подобный эффект обусловлен наличием взаимоотражающихся зеркал, покрывающих серые стены, внутри которых среди прочего видны спины мужчин, одна в ромбик, другая в полоску, их остриженные по линейке затылки.

Поверхности столешниц отливают глянцем, повсюду одинаковые квадратные столы на металлических ножках с алюминиевой каймой, некоторые составлены вместе, для больших компаний, вдоль стен тянутся диваны, обшитые серой шершавой тканью с неразличимым узором, сиденья вздуты, кое-где протерты на углах, потрескались, напротив, через столы, привычные деревянные стулья, сиденья из серой искусственной кожи, по три горизонтальных рейки на спинке под тупым углом, высота от пола около восьмисот миллиметров.

Отныне-вы-будете-говорить, кажется, это произнесли мужским голосом, на выдохе, громко, но как бы издалека, кривляясь или изображая чужую интонацию, слова кажутся ей знакомыми, она где-то их слышала, только-когда-вам-скажут, она невольно морщится, так морщатся, разжевав что-то кислое или горькое, ей представляется, что фраза изначально принадлежала рослому человеку в шляпе с широкими полями в униформе блекло-желто-зеленого, как подгнившая листва, цвета.

Перед каждым из сидящих стоит по круглому металлическому подносу с белой чашкой на белом блюдце и прозрачным стаканом воды, на ее чашке заметны темные следы от помады, стаканы выглядят нетронутыми.

Кофейня гулко шумит, мужские, женские голоса сливаются в сплошную звуковую массу, в отсутствие фоновой музыки сквозь вязь разноголосицы проступает монотонный голос диктора из невидимого радио, кажется зачитывающий последние новости, Отто Адольф, сын Карла Адольфа Эйхмана и Марии, в девичестве Шефферлинг, в пригороде Буэнос-Айреса, его никто не слушает, одиннадцатого мая тысяча девятьсот шестидесятого года, никто не обращает внимания, голос диктора, зачитывающий новости, кажется атавизмом, чем-то вроде хвостовидного придатка у человека или привычки использовать в повседневной речи архаичные обороты.

Бетонный пол устлан битой плиткой, кусочки кафеля преимущественно в форме неправильных трапеций составлены друг с другом грань к грани, кое-где прерываясь целостным рисунком с симметричными завитками, примерно такой же рисунок, зажатый между параллельными линиями, несколько напоминающий капитель античной колонны, можно разглядеть на фасаде барной стойки.

Позади нее, на стеклянных полках, стоят стеклянные предметы, по верхним ярусам распределены бутылки с красновато-коричневой либо прозрачной жидкостью, на нижних полках пустые графины с шероховатыми боками, стройные бокалы, стаканы различной формы, с пятнами света на округлостях.

Все трое долго молчат, неспешно осматривают окружающих, неловко встречаются взглядами, вертят в руках зажженные сигареты, мнут салфетки, как если бы их принудили, против воли заставили присутствовать здесь, им нечего сказать друг другу, потому они вертят в руках зажженные сигареты, мнут салфетки, смотрят по сторонам, на руки, на чашки, подносы, стаканы, на пепельницу, на человеческие фигуры, распределенные по гулкому помещению, изредка вдыхая-выдыхая густой табачный дым.

Внутри зеркальных стен силуэты людей, среди которых одинаковые черно-белые официанты периодически выплывают из двустворчатых кухонных дверей, как манекены из-за кулис или из-за пределов кадра.

В ее голове вертится несколько фраз, произнесенных спокойным мужским голосом, пожалуйста, продолжайте, эксперимент требует, чтобы вы продолжали, абсолютно необходимо, чтобы вы продолжали, у вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать, и дальше снова, будто бы само собой, отныне-вы-будете-говорить-только-когда-вам-скажут.

За окном время от времени вдоль зданий, построенных по образцу, проплывают одинаковые автомобили, автобусы, трамваи, мелькают прохожие, по асфальту стелется тусклый свет от расфокусных фонарей, улица за окном похожа на шевелящуюся декорацию, на другой стороне тлеет неоновая вывеска, содержание которой не разглядеть, некоторые буквы слегка подрагивают, слева от вывески, прислонившись к исписанному оборванными буквами ограждению, курит силуэт человека в куртке и головном уборе, похожем на кепку.

Трое слушают монотонный гулкий шум, не различая внутри его ничего отдельного.

Каждые несколько минут, скорее всего, интервалы можно при желании высчитать, радио продолжает трансляцию, кажется, из здания суда, Эйхман чувствует вину перед богом, но не перед законом, непонятно, кто теперь слушает радио, тем более в кафе, равнодушно размышляет девушка, одновременно в ее голове навязчиво звучит, у вас нет иного выбора, вы обязаны продолжать, мужским голосом в шляпе и в униформе блекло-желто-зеленого цвета.

Если никому из нас нечего сказать, внезапно предлагает мужчина в полосатом пиджаке, приминая окурок в пепельнице и вытаскивая из пачки новую сигарету, давайте устроим минуту молчания, он делает небольшую паузу, пристально по очереди смотрит в глаза собеседникам.

Только по-настоящему, чтобы действительно замолчать хотя бы на минуту, настоящая минута молчания может длиться вечно.

Девушка смотрит на него, затем на другого мужчину озорным взглядом, сосредоточенно щурится, тот по-прежнему безучастно курит, будто никого и ничего вокруг не замечая, девушка едва заметно улыбается, слегка приподнимает уголки губ, потом кивает, ставит локти на стол, почему бы и нет, давайте, она по-детски растопыривает пальцы на левой руке, демонстрирует их мужчинам по очереди, как демонстрировал бы фокусник публике карточную колоду, принимается бодро считать, раз, два, три.

На цифре три шум резко прерывается, как по щелчку, будто нажали на выключатель или обесточили помещение, больше не слышно ни проникающего отовсюду гула, ни бубнящего сквозь него радиодиктора, ни отныне-вы-будете-говорить, ни звона тарелок, стука ложек, вилок, ножей о тарелки, ни походки черно-белых официантов, ни дверных кухонных створок, ни даже чьего бы то ни было дыхания, повисает абсолютная и всеобъемлющая тишина.

Девушка внимательно изучает свои пальцы, она чувствует, что после невинной считалки в помещении как будто что-то непоправимо изменилось, но не до конца понимает, что именно.

Она оглядывается вокруг, всматривается в людей, изучает их лица и позы, смотрит в окно с одинаковыми автомобилями, автобусами, трамваями, прохожими, докурившим и исчезнувшим из поля зрения силуэтом в куртке и кепке, как будто желая убедиться, что в кофейне и в пространстве за ее пределами по-прежнему присутствуют другие, что присутствующие здесь и там продолжают подавать признаки жизни.