Часть первая. А725К

Человек безучастно смотрел в потолок. Сам он лежал на металлической койке, простодушно закинув руки за голову, а ноги вальяжно забросив на боковую спинку.

Эта железная конструкция под ним резко контрастировала с остальной обстановкой комнаты, в которой каждый наверняка смог бы найти для себя что-то уютно-домашнее. Может, подобное впечатление произвел бы ковер с витиеватым рисунком, висящий на стене, или же пестрые занавески, сшитые из разномастных лоскутов ткани. Деревянные шкафчики, уставленные всевозможной домашней утварью, тоже вполне себе подходили на такую роль.

Обитое душистой вагонкой помещение имело еще множество предметов, так или иначе приятных сердцу обычного человека: комнатные растения в глиняных горшках на подоконнике, «бабушкин» комод, цветастые половички и прочее всякое-разное. Из общего антуража выбивалась лишь та самая койка. Была она какая-то вся кривая, невразумительная. От нее веяло походным духом и одновременно чем-то барачно-безынициативным.

Но человек, лежавший на ней, по этому поводу не испытывал беспокойства. Ему вообще было не до деталей обстановки, потому как все его внимание занимало совсем другое: он пристально вслушивался. Во что именно, оставалось непонятным, ведь никаких звуков до ушей не доносилось. Однако как раз это его и тревожило, поскольку еще минуту назад он отчетливо слышал шум железнодорожного состава. И обычно гул проезжающего поезда никогда не обрывался столь резко.

Человек полежал немного, словно давая шанс локомотиву снова тронуться, но, так и не дождавшись от него действий, поднялся.

Человека звали Аркадий, и собственное имя ему не очень нравилось. Как гласила семейная легенда, назван он был в честь героя полузабытой книжки детективного жанра, где следователь вел расследование убийств, совершенных в одном столичном парке отдыха. Аркадий даже когда-то читал ее, и образ главного героя пришелся ему по душе. И, пожалуй, это оставалось единственной причиной, которая скрашивала для него обладание подобным именем.

Окружающие, правда, привыкли называть его по-иному – Ной. Прозвище прилипло с незапамятных времен, вспоминать о которых он не любил, но к библейскому прозванию относился терпимо.

Оставив комнату с пронзительно скрипнувшей койкой, Ной миновал гостиную, проследовал по узкому коридорчику мимо утопающей в солнечном свете кухни и оказался у себя во дворе.

С крыльца открывался вид на все его хозяйство: небольшой участок, огороженный низким заборчиком, грядки, пара теплиц, сарай, баня и остальное по мелочи. За участком возвышался холм, поросший лесом и почти вплотную примыкавший к его территории.

Склоны его были весьма круты, и про себя Ной именовал холм не иначе как горой. Хотя для горы размеры приходились скромные – вершина располагалась примерно в сотне с небольшим метров над землей. Хотя местные придерживались того же мнения, что и Аркадий, обзывая возвышенность горой. У нее имелось и название – Оэ.

Откуда оно взялось, никто вспомнить не мог. Не иначе как восточное имя пришло от соседей – до границы приходилось недалеко. А вот почему неприметный холм имел собственное название, объяснялось просто: у его подножия, на противоположной стороне, проходил участок транссибирской железной дороги. Полотно аккуратно проложили в обход возвышенности, и длиннющие составы, огибая препятствие, делали петлю, образуя живописную картину. Раньше даже собирались небольшие группы, которые, расположившись на одном из склонов, наблюдали за проезжающими составами. Как часто бывает, знаковое место людская молва не могла оставить без какого-либо наименования – вот и придумали.

Любопытно, что после того, как Ной поселился в домике, такая традиция сошла на нет. Не сказать бы, что виной тому стало его появление, по крайней мере, сам он ничего эдакого не предпринимал.

До него доходили какие-то слухи о том, что люди вдруг начали бояться, и дело якобы заключалось в необъяснимых случаях, приключавшихся на вершине горы, но какой-либо конкретики не приводилось.

Вполне возможно, истинной причиной подобного поведения являлось и вовсе нечто совсем иное, а все рассказы про странности – досужие домыслы. Сам Ной в подобные вещи не верил, да и за время своего пребывания чудного не примечал. А жил он у горы уже четвертый год.

Еще раз убедившись, что звуков со стороны железной дороги не доносится, Ной решил прогуляться и направился прямиком к путям. Добраться можно было двумя способами: через гору и в обход. Первый выходил наиболее коротким, но подъем по крутому склону для Ноя представлялся тяжелым испытанием из-за старой травмы (он едва заметно прихрамывал на левую ногу), и он, по своему обыкновению, взял курс в обход. Так идти было дальше, но зато не требовалось переть по склону – до железнодорожного полотна пролегала огибавшая гору добротная грунтовая дорога.

Пока шел, Ной прислушивался к своим ощущениям, но ничего подозрительного не отметил. Стоял вполне себе летний день, солнце только-только перевалило зенит.

Вокруг царила некая леность, утих ветер, тени стали совсем короткими. Слева от горы, по ту сторону грунтовой дороги раскинулось поле. Где-то с одного его края темнела полоса – это железная дорога выныривала из ложбины, по которой пролегала на участке рядом с Оэ. Никаких поездов видно не было, и Ной ясно понимал, что состав замолчал не где-то там, вдалеке, а сделал это довольно близко, скорее всего, прямо у горы.

Грунтовка стала забирать правее, изгибаясь дугой. Ною оставалась пара десятков метров, когда, обогнув склон, он смог бы увидеть, что там такого приключилось.

И действительно, вскоре он заметил железнодорожный состав, замерший на путях. По всей вероятности, что-то и вправду стряслось, потому как делать подобные остановки решались не часто, все-таки по этой магистрали курсировали и другие поезда.

Что именно произошло, сразу понять было сложно – по крайней мере, с первого взгляда интересного усмотреть не удалось. Состав как состав, все вагоны стояли на рельсах.

Перед двойкой тепловозов полотно было чистое, каких-либо помех для дальнейшего движения не имелось. Ной решил, хотя и без особого желания, подойти и разузнать все у машиниста. Все же такие ситуации являлись редкостью, и за четыре года он всего трижды являлся свидетелем подобного.

Один раз пассажирский сбил стадо коров из соседнего хозяйства. Еще был случай с лошадьми и пару месяцев назад, как раз по весне, случилась авария на переезде. В этот раз, похоже, обошлось без жертв.

Ной двинулся в сторону тепловозов, сцепленных в голове поезда. По мере приближения ему открылась скрытая за склоном часть полотна – многочисленные вагоны уходили вдаль, формируя приличный по длине состав.

Поезд, к его удивлению, оказался не грузовым, как это обычно было, а грузопассажирским. Подобное являлось редкостью. Сами пассажирские вагоны были явно очень старыми, выкрашенными в давно не используемый зеленый цвет, успевший довольно сильно выцвести. Местами краска сильно облезла. От окон спускались вниз потеки ржавчины, а на самих бортах виднелись многочисленные вмятины и выбоины.

Далее была прицеплена дюжина наливных цистерн, а уже следом шли бесчисленные товарные платформы. Ной не стал утруждать себя детальным изучением всей этой номенклатуры и протопал к головному локомотиву.

«Эй, железнодорожники, случилось чего?» – как можно громче крикнул он и помахал рукой.

Реакции не последовало. Ной, обождав и поняв, что никто к его появлению интереса не выразил, снова крикнул и, не получив ответа, пошел к подножке. С трудом поднявшись, он постучался, но вновь нарвавшись на полнейшее безразличие, дернул дверь, которая оказалась открыта.

Внутри кабины никого не нашлось. Машинист и его помощник исчезли. Теряясь в догадках, куда они могли подеваться, Ной бегло оглядел кабину, однако следов присутствия людей обнаружить не удалось. Единственное, что ему бросилось в глаза – это следы крови на полу рядом с выходом, но они были застарелые и могли образоваться по десятку причин, и не обязательно каких-то дурных.

Выбравшись из первого тепловоза, он залез во второй, но в том тоже не отыскалось людей.

Решив попытаться прояснить ситуацию, Ной потопал к двум пассажирским вагонам. Вполне возможно, там находились какие-то пассажиры. Странно только, почему они не высыпали наружу – обычно люди поступали именно так.

Но вагоны, мало того, оказались заперты, так при ближайшем изучении выяснилось, что их многочисленные окна кто-то изнутри замазал краской. Разглядеть, что творилось в салоне, было невозможно. Это обстоятельство в совокупности с другими факторами сильно настораживало.

Ной, испытывая довольно серьезное желание послать к черту все эти ребусы, все же задержался у пассажирского вагона и даже несколько раз стукнул по стеклам. Ответом ему стала тишина, хотя от вагонов словно шли некие вибрации. Как будто внутри содержались полчища мух, которые, махая крыльями, неистово гудели, снуя живой массой туда-сюда. Ной не переносил этих назойливых насекомых и, уловив похожие звуки, одернул себя и затопал обратно к дому.

Он не был железнодорожником, поэтому проблемы железной дороги не входили в его сферу интересов. Но весточку в соответствующие инстанции (как-никак ситуация вырисовывалась в меру необычной), послать решил. Правда, прямиком из дома он не смог бы оповестить нужные службы, потому как средств связи Ной не держал. Но скоро должна была приехать Нина, у которой водился свой телефон.

Возвращаясь, он заметил на склоне несколько мальчишек. Те, похоже, спускались с вершины. Дети, в отличие от взрослых, на гору лазали. Им нипочем были странные рассказы про это место, а может, наоборот, как раз из-за них они туда и забирались.

Так или иначе, те ребята шли сверху и могли видеть, что на самом деле стряслось с поездом. Ной окликнул их, но его голос потерялся среди просторов и остался неуслышанным. Тогда он решил дождаться внизу: судя про траектории, направлялись они прямиком на него.

Но вскоре детишки внезапно остановились, заозирались по сторонам и, все также не замечая стоявшего на пыльной дороге взрослого, ринулись обратно наверх. Ной опять кричал им, и с такого расстояния сорванцы определенно должны были его услышать, но ребята не проявили к крикам никакого интереса, продолжая подъем.

Однако по этому поводу Ной не сильно расстроился, ведь он успел разглядеть замыкавшего процессию парня и узнал в нем сына Нины, который проживал в одном с ним доме, и по возвращении можно было его расспросить. Мать, правда, не одобряла походы на гору, и вероятно, именно по данной причине он и делал вид, что не слышит окриков.

Так или иначе, решив, что после беседы с пасынком ситуация станет более ясной, Ной со спокойным сердцем ушел домой. Возвратившись в комнату, он улегся обратно на скрипучую койку и вернулся к безучастному созерцанию потолка. Скоро должны были прийти либо Нина, либо Егор.

Сама история их появления в его доме была достаточно нетривиальной. Произошло это прошлой весной. К тому моменту он жил третий год один, бирюком. Впрочем, одиночество ни капли не смущало, и такой образ жизни, казалось, был уготован до самой смерти.

И вот в один из дней, когда Ной выбрался в близлежащий поселок за продуктами, ему повстречалась миловидная девушка, ни с того ни с сего начавшая расспрашивать его о себе. Как позже выяснилось, Нина раньше жила в том поселке, затем уезжала на большую землю в погоне за вечно ускользающим счастьем, но разочаровалась и вернулась в родные края.

Девушкой она, несмотря на жизненные неурядицы, была общительной и приветливой. И доброй. Ной толком так и не понял, чем он ей приглянулся, но Нина приметила его, и они начали общаться. Сначала это были короткие разговорчики, пока он закупался продуктами, следом она спрашивала, когда он планировал вновь явиться, и неизменно встречала каждый раз на центральной площади.

Егор появился чуть позже. Парень был еще довольно малых лет, едва-едва входя в подростковый возраст. И он не являлся Нине сыном, как многие думали. Это был сын ее брата, который неожиданно исчез вместе со своей женой, да так и не нашелся. Она же взяла племянника себе на воспитание и относилась к нему, как к родному отпрыску.

В целом Егор являлся совершенно обычным ребенком, но временами мог показать характер. В принципе, это было и не удивительно, поскольку, по словам Нины, его родной отец отличался крутым нравом, из-за которого, вполне возможно, и канул в небытие.

Как бы то ни было, так случилось, что одним днем эта парочка переехала в его, Ноев, дом. Жилось нормально, грех было жаловаться. По первому времени Ной иногда ловил себя на непривычных ощущениях, но быстро свыкся с ними.

Люди вообще умели приспосабливаться ко многому. Вот и Ной ко всему привык. Кроме разве что ночных кошмаров, иногда мучивших его. Но пока он валялся на койке, почти в самой сердцевине летнего дня, они казались далекими и призрачными.

Прошел час или два. В комнату залетела большая жирная муха, принявшаяся назойливо жужжать под потолком. Мух, как ранее упоминалось, Ной не любил.

К тому же эта была какой-то странной, и он, заинтересовавшись, даже не полез сразу убивать ее. Вместо этого Ной взялся следить за маневрами надоедливого насекомого. Черная клякса вилась прямо над ним. Жужжала она как-то нехорошо, и невозможно было сказать, в чем именно выражались отличия, но они, без сомнения, имелись.

Нарезая круги, муха по спирали опускалась все ниже и ниже. Движения ее были на удивление отточенными. А когда насекомое спустилось совсем низко, Ной понял, почему оно показалось ему непривычным – муха летала не как обычные мухи, а скорее напоминала своими движениями колибри.

Но изучение противоестественных повадок местной фауны пришлось прервать – в коридоре едва слышно лязгнула дверь, а это значило, что кто-то пришел. Ной, отогнав рукой муху и пообещав самому себе ее чуть позже прихлопнуть, пошел встречать гостей.

В прихожей, однако, он никого не обнаружил. Нина точно дала бы о себе знать, поэтому оставался лишь Егор, который, похоже, решил втихую проскользнуть к себе в комнату. Так он иногда делал, возвращаясь поздно с гулянки. Но зачем было прибегать к подобным ухищрениям посреди белого дня?

Ной прошел в комнату и убедился в правоте версии – Егор находился в своей комнате. Только вот его вид вызывал некоторые вопросы: никогда еще Ной не видел парнишку в столь напуганном и растерянном состоянии. Тот сидел на краю кровати, сцепив руки в замок и уставившись куда-то в пол. Лицо его было мертвенно-бледным и, кажется, в капельках пота. С одеждой тоже все было не все ладно: к футболке прицепился всякий мелкий лесной мусор, а штаны были порваны и в зеленых разводах.

– Что случилось, Егор? – как можно более дипломатично поинтересовался Ной, застыв в дверях.

Тот поднял на него глаза, но промолчал. Во взгляде читался страх и нечто такое, уже виденное когда-то Ноем, отчего тот сделался необычайно хмурым. Он сорвался с места и, моментально оказавшись перед испуганным ребенком, присел и крепко взял его за плечи.

– Спокойно, спокойно. Все в порядке, – заговорил Ной совершенно другим голосом, настойчивым и не терпящим возражений. – Что ты видел?

Егор словно бы глядел сквозь него, и единственное, чего он добился своим вопросом, – парень расцепил руки. Они дрожали. Ной поспешил провести еще несколько манипуляций, после которых Егор немного пришел в чувство.

– Я особо ничего не увидел, – начал он едва внятно отвечать на ранее заданный вопрос. – Но там что-то было.

– Что было? Ты вообще о чем?

– Я с пацанами, ты их знаешь, Ванька и Илья, полез на горку, – Егор, судя по всему, стремительно приходил в себя, и его речь начала приобретать прежние черты. – Там у них наверху схрон был и припрятано кое-чего, Ванька обещал показать. А потом, когда уже там сидели, поезд увидели.

– И? – нетерпеливо вопросил Ной, настораживаясь все больше и больше.

– Он остановился зачем-то, – Егор перевел взгляд в пол, как бы припоминая. – Мы с пацанами и не сразу заметили, что поезд стоит. Илюха первым разглядел. Оттуда люди побежали какие-то. В другую от нас сторону, прям через железку.

– Много людей?

– Не знаю, – Егор задумался. – Я только одного видел, когда он уже перед кустами был, он еще бежал странно.

– Как это «странно»?

– Не как человек, – Егор опять взял паузу и добавил, – не как нормальный человек.

– Что потом? – Ной решил не вдаваться в детали, справедливо решив, что лучше заняться этим позже, когда Егор окончательно придет в себя.

– Мы поржали. Илюха все шутил, что народу до ветру приспичило, наелись, говорит, крабовой похлебки.

– Илюха, это который сын Хонорика? – уточнил Ной.

– Ага, – подтвердил Егор.

Хонорик, можно сказать, являлся соседом, хотя и проживал в паре километров севернее. Для Ноя так и осталось непонятным, почему того стали называть в честь гибрида хорька и норки – он был скорее похож на выброшенного на берег мертвого раздувшегося кита. Общались они редко, да и то по большей части дальше разговоров о погоде дело не заходило. Среди местных Хонорик слыл сумасбродом с дурным характером.

– Рассказывай дальше, – скомандовал Ной.

– Наверное, не все убежали в лес, мы, может, не увидели, что и к горке кто-то побежал, – Егор замялся, а его выражение лица стало снова приобретать какую-то отчужденность.

– Вы их видели? Тех людей?

– Да, – он неожиданно закрыл лицо руками, и говорил далее исключительно в таком положении. – Илюха сказал: раз все убежали, пойдемте, посмотрим, чего там с этим поездом. И полезли вниз. Илюха первым двинул. Следом Ванька и я. Они старше и сильнее, а мне вниз неудобно было спускаться. Я все под ноги смотрел и когда Илюха закричал, ничего не видел. А он вдруг пропал. Я остановился, стал их звать. Но и Ванька тоже исчез. Я спустился немного, думал они просто мне отвечать не хотят. И увидел тех людей. Я сначала подумал, это елка необычная. А это не елка была, это трое сидели друг у друга на плечах. Раздетые и грязные. Я их как заметил, сразу побежал оттуда. Не помню, как у дома оказался.