ЧАСТЬ 1. ГРАУ-ХАЛЛОТ. Глава 1

Среди цепей промёрзших грозных гор,

Где бездну скрыла снега пелена,

Ворвался жуткий вихрь внутрь её нор

И вырвал Нечто из объятий сна.

Оно от всех таилось в чёрной глубине -

Вселенский мор, кой там давно забылся.

Разверзлись стены в стылой той тюрьме,

И к свету мерзкий Узник устремился.

***

- Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Восемь с лишком килограммов человека, - пробормотал путник, ещё не подозревавший к какому бедствию его ведут собственные ноги. Звали его Ѝллион.

Ремеслом он восходил к тем, кого века назад почитали и величали с поклоном - монстрологами, чудищеведами, знатоками детищ нечистой силы. Но те времена быльём поросли. Монстры перевелись так давно, что слово «монстролог» могло прозвучать разве что в байках, коими пугали непослушных детей.

Сегодняшний, настоящий монстролог казался лишь иссохшим от голода побирушкой, без единого намёка на величие древних предшественников. Всё, чем был нынче Иллион - захудалым служителем при угасающем ордене, кой влачил дни в уединённой твердыне Гиарат, практически рассыпающейся от натиска времени и пепельного песка.

На протяжении последних пяти лет, Иллион каждые полгода мерил версты до Торговой Бухты, чтобы закупить еды, материалов, с десяток голов катаружьего скота и прочий скарб, необходимый для выживания на Пепельной Пустоши. Обычная, богами забытая доля. Но шедший на изъеденных голодной немочью ногах служитель и помыслить не мог, что сегодня «пепельный» уклад земель Дэл-Илана перевернётся с ног на голову, и наяву станет частью противостояния привычного с рвущейся в мир нечистой силой.

Пока что путь чудищеведа пролегал на север вдоль западного подножия массива гор Ардегантов - в шутку прозванных им «нижней челюстью дракона». Меж зубов этого хребта непрерывно проходило дыхание сухого ветра, расстилавшееся дальше на запад, вглубь печально известной пустынной долины. Путник знал её рельефы во всех подробностях, как мужья до мельчайших родинок и шрамов запоминали тела жён. Но этим знанием двадцатитрёхлетний Иллион, увы, похвастаться не мог. Он бы с радостью проникся изучением женского тела, однако был вынужден смиренно наблюдать за истлеванием останков обезображенного непогодой края. Вот только смотреть здесь было почти не на что. Но у Пустоши всё же имелось одно достоинство - её трагичная и глубокая история, которую ценил и в каждой торговой вылазке прокручивал в памяти жаждущий знаний монстролог.

Источником корма для ума служителя выступил чудом доживший до сегодняшних дней первый корпус гирататовской библиотеки. В её старинных стенах Иллиону повезло докопаться до таких крупиц прошлого пустынной долины, в которые вряд ли поверили бы нынешние обитатели, изо дня в день борющиеся за жизнь на этих суровых землях.

Больше тысячи лет назад Ардеганты и равнина считались единым краем и величали его тогда – Гра̀у-Халло̀т. Это мёртвое прозвище оказалось настолько старинным, что упоминание его удалось встретить на нескольких чудом уцелевших картах. Вместе с одной из них служителю посчастливилось отыскать дневниковые записи картографа Брезана. Последние слова тот внёс 983 года назад, завершив подробнейшее описание местности и собрав все известные ему переводы названия края на разные языки. Но сильнее всего Иллиона зацепила заметка в конце дневника. Он перечитывал её так часто, что не заметил дня, когда выучил текст наизусть.

«Это последние слова, что начертает моя сморщенная рука. Мне больно признавать это здесь, на страницах дневника, служившего мне верным спутником, но я не стану тратить последние крупицы жизни на описание того гниющего трупа, в который обратился мой дом. Это бессмысленно. Былые краски, прежняя жизнь - этого больше нет, а скоро станет ещё хуже. Я кожей чувствую это. За последние двадцать семь лет земля востока материка Антал изменилась до неузнаваемости, и я не понимаю, ЗА ЧТО, МАТЬ ПРИРОДА! так жестоко наказывает нас? За что наложила проклятие? Но это уже не важно. Мой дом умер, умерла его суть.

Как мне теперь называть это место? Как смотреть на свои карты и видеть то, на что с недоверием будут взирать люди сквозь века? Если вы это читаете, то знайте, раньше всё было не так.

На эваморту - языке эваримов, чьи кости издавна покоятся глубоко под нашими ногами, - «Грау-Халлот» означает - Обитель Плодородия. Теперь же это Обитель Бесплодной земли.

Никто не стал меня отговаривать, но их озлобленные взгляды бьют тяжелее любых слов. Я ухожу из долины. Вас сковал долг, но я клятвы не давал. Простите меня, друзья! Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ СТРАДАТЬ!!! Могу лишь надеяться, что потомкам не придётся жить вечно на омерзительном пепелище, в каковое обратилась наша прекрасная долина.»

Концовка заметки не раз побуждала Иллиона задуматься: какой вид мог открыться перед ним тысячу лет назад? Воображение рисовало то, что наделило бы жизнь в пустыне изысканным вкусом: плодовитые деревья, сочная, покрытая росой трава, изобилие дикой живности, капризы погоды, звуки природы, голосящие людские разговоры и музыка самых разных настроений. Все эти вещи Иллион ещё помнил по детству, когда рос в родительском доме на окраине малой родины - Торговой Бухты. Тот дом давно заняли чужие люди, а долг служителя Гиарата не позволял ему надолго покидать пределы мертвенной долины. Детские воспоминания тускнели с каждым годом, а горестные обиды выросший сирота и вовсе позабыл - некоторые с превеликим трудом. Теперь домом Иллиона стала «Обитель Бесплодной земли», заслуженно наречённая народом Пепельной Пустошью. И причиной тому была далеко не враждебность местной погоды, а мертвенный пейзаж, покрытый так раздражавшим служителя песком цвета праха. Нынешнее название подходило краю как нельзя лучше: вид удручающей серой равнины красноречивее любых наставлений мудрых стариков предупреждал путников - здесь на своих двоих долго не ходят. Однако не стоило недооценивать стремление к выживанию, ведь эта часть света, раскинувшаяся на юго-востоке материка Антал на фоне массива раскалённых солнцем гор, всё ещё оставалась обитаемой. Многие жители материка наивно полагали, будто в пустыне влачат жалкое и короткое существование лишь несколько сотен изгнанных преступников или беженцев (на самом деле их осталось не больше шести десятков), которые вскоре «сгорали», уступая место новым смертникам. Когда-то это действительно было правдой, но за тысячелетие в бытии Пепельной Пустоши многое изменилось.

Взять хотя бы то, что ни в чём не повинный Иллион ради выживания - своего и близких - был вынужден растрачивать молодые годы в этих песках. Чтобы пересечь пустыню, ему приходилось превозмогать удушливую жару, дерущий живот голод и сводящую горло судорогой жажду, влача истерзанное лишениями тело по суровейшему месту на материке. Судьба жестоко обошлась с Иллионом, однако ропот с его губ не слетал - это было не в его правилах. Да и слова здесь были излишни, ведь о тяжёлом положении служителя убедительно кричал сам его облик.

Со стороны он казался жалким бродягой: подсохшее и покрытое пятнами от песка лицо со впалыми щёками разбавляли только бледные голубые глаза; ноги прикрывали заплатанные тонкие штаны, державшиеся на туго завязанной вместо пояса верёвке, а тело - грязная рубаха с оторванными рукавами. Избитыми камнем сандалиями он оставлял глубокие следы, которые горячий ветер без устали заметал пеплом мертвенной земли, будто никто несколько мгновений назад здесь и не ступал. Длинные, до самых костлявых плеч, чёрные подвыгоревшие волосы торчали из-под второй рубахи, которую опытный путник обернул вокруг головы, дабы уберечься от изнуряющих лучей солнца. Через плечо у него висела другая верёвка, связанные концы которой были продеты сквозь дыры в верхней части старого кожаного мешка, заполненного, как считал служитель, лишь самыми необходимыми вещами и «грузом горькой ноши».

Но не стоило судить сухожилие по мышце - в силе и целеустремлённости духа Иллиону на Пепельной Пустоши не было равных. Ведь мало кто согласился бы посвятить себя защите обездоленных тариканцев и каждые полгода пересекать пустыню, чтобы выкупить «право на существование», и главное - донести это «право» обратно.

На самом деле Иллион и мимолётной мысли не допускал, что когда-нибудь навсегда оставит общину и покинет жестокий дом, но нельзя было отрицать: вылазки за пустыню приносили ему остужающее утешение. Всякий раз, стоило ему мысленно перелистнуть летопись Пепельной Пустоши, путник сразу же переносился фантазией к водам реки Тафилы. Она пролегала рубежом, отсекавшим мертвенный север долины от южной границы Дун-Эдана, где на её северном берегу бурлила купеческой жизнью Торговая Бухта. Иллион планировал добраться до реки через три дня, но ему уже сейчас нестерпимо хотелось кинуться в её прохладную воду и ощутить пронзительный тафиловский вкус.

Погрузившись в грёзы о Тафиле, монстролог проглядел камень. Лодыжку обожгло острой болью. Иллион едва не полетел лицом вниз, но в его голове всё же рухнули в пропасть разума видения о купании. Их место тут же заняла настырная жажда, стиснувшая горло служителя. Он до последнего оттягивал миг, когда сделает хотя бы глоток из запасов, потому что старался сберечь каждую каплю, да и сама мысль об этой воде вызывала тошноту. От неё тянуло затхлостью, а вчерашние глотки отозвались в животе скручивающей судорогой.

Служитель старался сдерживать напор жажды как можно дольше. Всякий раз, когда её власть над телом нарастала, путник пытался всячески отвлечься. Вот и теперь Иллион принялся пересчитывать скудное содержимое мешка. Окунув в него руку, он нащупал две стеклянные бутылки с тёплой водой. Рядом лежал потрёпанный экземпляр двухстраничного руководства «Ксернат». Пальцы скользнули дальше, мимо шершавой головы Вермила, к притаившемуся на дне прохладному сокровищу.

- Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Восемь с лишком килограммов человека, - в седьмой раз за сегодня повторил Иллион.

Он достал из сумки покрытый зеленью патины кусок бронзы в форме кисти человеческой руки, который сам же отколол от одной из оставшихся в Гиарате статуй служителей-предков, и приложил сплав к щеке. Холод заласкал нагретую кожу и подстегнул Иллиона ускорить шаг. Отвлекающий манёвр сработал.

- Да попей ты уже! Таким макаром я скоро сам пересохну,- недовольно проворчал внутренний голос Иллиона.

Это был Вермил, и он жил в его голове с детства. На шестом году жизни, задолго до того, как путник стал служителем-монсторологом, он чудом перенёс побои хмельного отца - именно тогда впервые раздался чей-то шёпот. Веселый, задорный, не дававший пасть духом. Поначалу он был ничем не примечательным отзвуком, шедшим бок о бок с мыслями мальчишки, но после трагических событий в Торговой Бухте звук усилился и заговорил голосом Иллиона, помогая сироте выживать на улицах. Собственный голос обитатель коридоров разума обрёл лишь после переезда носителя в Гиарат, и первыми его словами стали:

«Вермил имя мне».

Чудищевед до сих пор не до конца понимал, кто именно с ним говорит. Голос холодного рассудка? Милосердное безумие изломанного сироты? Воспалённое воображение? Ответа не было, а Вермил никогда не объяснял этого прямо. Но для взрослого Иллиона всё это давно стало несущественным, потому что внутренний голос превратился в неотъемлемую часть его жизни, тела и разума. Он стал незримой рукой, удержавшей его от нисхождения в бездну безысходности в первый минувший со смерти родичей год; знахарем, затянувшим нанесённые матерью и отцом раны; другом, разогнавшим унылое одиночество; братом, разделившим редкие крупицы радости и тяжкие невзгоды.

- Смотрите-ка кто объявился.

- Я спал, а теперь у меня глотку дерёт, и это ты виноват. Cебя не жалеешь, меня хоть пожалей.

- У меня есть это, - Иллион вытянул руку с куском бронзы и показал её самому себе.

- Да что с тобой говорить? Пока не попьёшь, не смей даже имя моё произносить. А будешь звать и мучить меня жаждой, завоплю так, что без ушей останешься.

Вермил смолк и оставил Иллиона наедине с мыслями о бронзовой кисти. Воспоминания о жажде упорхнули, но сменились неприятными размышлениями о вынужденной расточительности. В эту вылазку служитель намеревался продать на три куска бронзы больше обычного, и выручить за них внушительные деньги – около 400 ида̀лов. В прошлые купеческие походы Иллион позволял себе продавать не больше четырёх килограммов бронзы, за них платили в среднем 200 идалов, но в этот необычайно жаркий и сложный год без ощутимых трат было никак не обойтись.

Иллион помимо привычного набора необходимых вещей, планировал закупить крайне необходимые мешки с плодородной почвой Дун-Эдана, десять свёртков семян овощей, несколько ящиков свечей, два рулона дешёвой ткани для заплаток, ещё одну кибитку, молодого коня, породы приспособленной к жизни в пустыне (старичок Вирка совсем уже сдавал) и пятьдесят голов катаругов. Самым дорогим из этого было стадо, Иллион намеревался отдать скот на разведение единственному в Тарике пастуху, чъё стадо чуть не вымерло неделю назад, когда восемь до безумия изголодавшихся пустынных дикарей посреди ночи ворвались в загон и начали заживо поедать катаругов. Нежданных гостей удалось перебить, но урон они нанесли серьёзный. Погибло двое мужчин, а из почти двух десятков голов катаругов удалось спасти только пять. На эти вынужденные траты Иллиону с лихвой бы хватило 350 идалов, что уже было много, но остальные деньги он хотел применить для решения другого срочного дела.

Обитавшие за пределами Пепельной Пустоши едва ли смогли бы в такое поверить, но даже пародия на жизнь в жестокой пустыне была переполнена рутинной работы как у тариканцев, так и у тех, кто служил в стенах когда-то величественной твердыни. Невзгод в Гиарате в этот год выдалось много, особенно после происшествия двухнедельной давности - всему виной обрушение второго корпуса библиотеки (четвёртый корпус тоже обрушился, а третий выстоял в пожаре, но хранившиеся внутри знания съел огонь, и случилось это задолго до рождения Иллиона) и крупнейшего скального погреба, где в прохладе хранились запасы воды. Поэтому Иллион в последние две недели оказался чересчур требователен к двум братьям по службе, которые и до этого неохотно исполняли свои обязанности. Моральный дух Густава и Дави падал день ото дня, и куда стремительнее, чем от голода слабели их тела, на чьи костлявые плечи итак давила одна из важнейших для всего Дэл-Илана миссий.

По этим причинам Иллион ещё за неделю до вылазки решил, побратимы заслужили разрядки. На оставшиеся после закупки необходимым деньги Иллион хотел впервые набрать стоящей еды, непохожей на осточертевшую жителям пустоши горькую плоть катаругов и дешёвых овощей. Мясо дичи, кислые зелёные яблоки, хрустящий картофель, даже вино. Восьмую долю этого добра служитель планировал принести в столовую и обрадовать измученных голодом собратьев, а остальную часть отдать тариканцам в качестве благодарности за верную помощь служителям Гиарата.

Иллион, не хуже других знавший, каково это - терпеть голод, продолжил бы стойко голодать, ведь служителю по долгу было положено превозмогать сложные времена, преодолевать любые тяготы и лишения, но всё же случилось то, что заставило старшего служителя пойти на расточительные уступки. Его выбил из равновесия случайно услышанный неделю назад разговор Густава и Дави. Они раздумывали над гнусным поступком - сбежать из твердыни «на поиски лучшей жизни». Иллиону тогда нестерпимо захотелось взгреть этих двоих, но в нынешнем положении это внесло бы раздор в их маленькое сообщество, ведь он прекрасно понимал – служители Гиарата, как и тариканцы, в этот необычайно трудный год не существуют, а откровенно балансируют из последних сил на гранях разных обличий смерти. Поэтому Иллион решил «выбить» из младших служителей мысли о побеге с помощью заботы, а не наказания.