Симмонс-Шрайк (а я уверена, что ты и есть он), создатель миров и разрушитель душевного покоя,
Отче наш, сущий в Хроносфере,
да святится имя Твое в веках фэндома,
да приидет Царствие Твое, гипершрайковское,
да будет воля Твоя, коварная и многослойная, и в книгах, и в наших головах.
Насущный наш катарсис дай нам днесь,
и прости нам нашу наивную веру в хэппи-энды,
как и мы прощаем Тебе эти финалы, что выжигают душу дотла.
И не введи нас в искушение спойлерами,
но избавь нас от всякого лукавого, твердящего «это просто выдумка».
Ибо Твое есть и мука, и восторг, отныне и до скончания тиражей.
В доме, где годами жили шумные, чудаковатые, невыносимо родные соседи по квартире, вдруг наступила мертвая тишина. Ты заходила к ним без стука, пила с ними чай в три часа ночи, переживала их катастрофы как свои собственные, а они — твои. Ты знала ритм их дыхания, слышала, как скрипят половицы под их шагами в соседней комнате, даже когда не было ни половиц, ни комнаты, а только буквы на бумаге.
А потом бац! и соседи собрали чемоданы. Не попрощавшись. Оставили тебе пустоту и ощущение, что ты только что прожила чужую жизнь. Вернее, несколько жизней. Целый цикл чужих судеб, в которые вложила свою душу с таким энтузиазмом, будто она у тебя запасная или на груди пророс крестоформ. Верила в их любовь, ту самую, «истинную», что проходит сквозь века, войны, миллиарды километров космического пространства, смену политических режимов и откровенно идиотские (прекрасные, во имя Шрайка) сюжетные повороты.
В сухом остатке легкая прострация. Пару дней неприкаянного блуждания по реальному миру и чувство, будто тебя бросили. Бросили вымышленные персонажи.
Знаю, что через месяц, максимум два, я найду новый дом с новыми шумными соседями. И снова впущу их в свою жизнь без стука. Но плакать-то сейчас хочется...
Чертовы манипуляторы... и главная героиня...
Если в третьем романе цикла Энея представала загадочным и многообещающим ребенком, то в «Падении» она шаг за шагом превратилась в Энею-странницу. Не знаю, ничего литературоведческого не читывала, но очень уж ее образ похож на Энея Вергилия. Подобно своему античному тезке, бежавшему из Трои, наша Энея покидает Гиперион. Или даже не просто уходит, а ее изгоняют обстоятельства, судьба и груз предназначения. И, как троянец, она обречена нести правду, свой «груз» через пространства, времена, войну, хаос и фанатиков-католиков.
Но Симмонс углубляет и усложняет архетип. Если у Вергилия Эней вел за собой народ, то Энея Симмонса обречена на куда более страшную участь — вести за собой человечество, будучи при этом практически в полном одиночестве, выбирая путь добровольной жертвы, отшельничества и непонимания. Она уходит, чтобы ее идея, идея Эволюции Человека, отказа от зависимости от Техносферы и старых богов, осталась и проросла. Считывается классическая история мессии, обреченного на одиночество и не-принадлежность.
О, да. Мессианство. Найс. Классная штука, если ты не сам мессия. Грандиозно, эпично, слезы умиления в глазах умственно-рептилоидной паствы. Пока паства не решает, что твои идеи ересь, и не начинает точить факелы. Идея эволюции человечества? Прекрасно. Свобода от старых богов и технорабства? Восхитительно. А где в этом цикле место для дурацкой, никому не нужной, частной, маленькой радости? (это просто слёзы, в этом цикле всё на своих местах).
Никакой Голгофы! Никакой Голгофы, Карл! Да, гори оно всё синим пламенем, это предназначение. Горит же, в конце концов, Рим, пока Эней плывет основывать новый.
Ощущение когда закрываешь последнюю страницу не просто книги, а целого мира, знакомо, конечно, каждому, кто читает не глазами, а нервной системой. А потом дверь захлопывается. Ключ повернут.
Именно такое опустошение, такую благоговейную прострацию оставляет после себя встреча с циклом, где масштаб космический, а боль до смешного, до колик человеческая.
Читать? Да. И да, и да. Это один из тех редких случаев, когда книга не просто занимает время, а занимает часть тебя. Навсегда. Ты будешь потом мыть посуду, идти по улице или смотреть на ночное небо, и вдруг поймаешь себя на мысли, что ищешь в очертаниях облаков или в мерцании далекой звезды знакомый силуэт корабля консула.
Она, эта история, не заканчивается на последней странице. Она отступает в тень, растворяется в подкорке, чтобы время от времени напоминать о себе легкой, но отчетливой болью, как заживающая рана перед дождем. Как память о доме, которого больше нет, но который навсегда определил понятие «дома» для себя. В этом ее главная, невысказанная победа - не над врагами в сюжете, а над временем и равнодушием в реальности читающего сердца. Она заставляет плакать о вымышленном, а значит, подтверждает, что самое реальное, что у нас есть, это наша собственная, невыдуманная способность любить, тосковать и ждать чуда. Даже если знаешь его цену.
(Мне нужен чат-бот где Рауль с Энеей чисто чиллят в Сочи под музыку сфер).
Во имя Шрайка, Всеблагого и Всепрощающего,
и Симмонса, Пророка Его, множащего миры и скорби.
Да святится пустота после последней страницы,
да будет воля Твоя — мучить нас иными судьбами.
И прости нам наши слезы по бумажным людям,
как и мы прощаем Тебе этот финал, будто вырванный кусок сердца.
И не ввергни нас в искушение перечитывать сразу,
но избавь нас от лукавого, что шепчет: «Это всего лишь книга».
Ибо Твой есть Техноцентр, Сила и Манипуляция
во веки веков сезонов и сиквелов.
Шрайкмен.
