Пролог: Колыбельная Хрустального леса

Давным-давно, когда звёзды были ещё совсем маленькими и только учились зажигаться на небе, в самом сердце одного необычного мира родился лес.

Это был не простой лес. Если вы когда-нибудь видели, как лунный свет стекает по стеклянной крыше, как переливается иней на утреннем окне, как дрожит капля росы на лепестке розы — вы видели лишь крошечную частичку того, чем был Хрустальный лес.

Каждое дерево в этом лесу было сделано из застывшего лунного света. Стволы переливались перламутром и серебром, а ветки напоминали кружево, которое сплёл самый искусный мастер на свете. Листья — тонкие, прозрачные, словно крылья стрекозы — издавали нежный звон, когда ветер касался их. Этот звон складывался в мелодию — колыбельную, которую лес пел каждую ночь.

Колыбельная Хрустального леса была особенной. Она убаюкивала не только тех, кто жил в лесу, но и само Древо Жизни, что росло в его центре. Древо Жизни было огромным: его крона уходила высоко-высоко, выше самых высоких гор, а корни уходили глубоко-глубоко, туда, где спали древние тайны мира. Раз в сто лет на Древе созревали плоды — мягкие, пушистые, светящиеся изнутри тёплым золотистым светом. Из этих плодов рождались новые Плюшики.

Плюшики были самыми удивительными существами в лесу. Маленькие, размером с ладошку ребёнка, они напоминали помесь облачка, котёнка и одуванчика. Их шёрстка переливалась мягкими пастельными цветами — розовым, голубым, лавандовым — и меняла оттенок в зависимости от настроения. На голове каждого Плюшика рос бутон — нежный, как у тюльпана, пушистый, как одуванчик. Если Плюшик был счастлив и спокоен, бутон распускался в прекрасный цветок. Если он боялся или грустил — бутон закрывался, пряча лепестки внутрь.

Плюшики умели светиться. Когда наступала ночь, их шёрстка начинала излучать мягкое, тёплое сияние — каждый Плюшик был маленьким живым фонариком. А ещё они умели мурлыкать. Не как кошки — тихо и урчаще, а нежно и мелодично, словно далёкая флейта. Мурлыканье Плюшика могло успокоить кого угодно: расстроенного жука, встревоженную бабочку, даже ворчливого старого крота.

В Хрустальном лесу было много жителей. Там жили светлячки, которые помнили ещё те времена, когда лес только родился. Там жили бабочки с крыльями из разноцветного стекла, жуки с панцирями, украшенными самоцветами, и ручейки, которые разговаривали, журча на своём ручейном языке. Там жили мудрые черепахи, сёстры-стрекозы, трудолюбивые муравьи и даже один очень важный ёрш, который обитал в Лесном озере и считал себя философом.

Но самым молодым жителем леса был Плюшик, который появился на свет всего полгода назад.

Он был меньше остальных Плюшиков, и его бутон ещё не раскрывался по-настоящему — только иногда, когда ему было особенно радостно, лепестки чуть приоткрывались, показывая нежно-розовую серединку. Он был любопытным, как все малыши, и неуклюжим, как все малыши, и добрым — как все малыши, которые ещё не научились быть злыми.

Он жил в уютной норке под корнями Радужного дерева — самого красивого дерева во всём лесу. Радужное дерево называлось так потому, что его кора переливалась всеми цветами радуги, и каждый день цвет менялся: в понедельник дерево было голубым, во вторник — зелёным, в среду — жёлтым, и так до воскресенья, когда оно становилось фиолетовым с золотыми крапинками.

Норка Плюшика была маленькой, но очень уютной. Пол был устлан мягким мхом, который пах земляникой. В углу стояла кроватка из скорлупы грецкого ореха, накрытая лепестком розы вместо одеяла. Рядом — столик из гриба-трутовика, на котором всегда стояла чашечка с нектаром. И маленький светильник из светящегося гриба, который Плюшик зажигал перед сном.

Но самым ценным сокровищем в норке была не кроватка и не столик. Самым ценным сокровищем был старый светлячок по имени Светозар, который жил на полочке над кроваткой и рассказывал Плюшику истории перед сном.

Светозар был очень старым — настолько старым, что уже и сам не помнил, сколько ему лет. Его крылышки потускнели от времени, и светился он уже не так ярко, как раньше, но зато он знал всё на свете. Он знал, почему опадают листья и почему ручьи текут только в одну сторону. Он знал, как разговаривать с ветром и где прячутся радуги после дождя. И он знал самые лучшие истории.

Каждый вечер, когда солнце опускалось за горизонт и Хрустальный лес начинал петь свою колыбельную, Плюшик сворачивался калачиком в своей скорлупке, а Светозар усаживался на краешек, зажигал свой тёплый жёлтый свет и начинал рассказ.

— Сегодня, — сказал Светозар однажды вечером, — я расскажу тебе историю про ветер.

— Про ветер? — переспросил Плюшик, зевая и кутаясь в лепесток. — Ветер — это просто ветер. Он дует и всё.

— О нет, — улыбнулся Светозар, и его свет замерцал. — Ветер — это не просто ветер. Ветер — это память мира. Каждый ветер хранит в себе что-то важное. Весенний ветер помнит, как пахнут первые цветы. Летний — как звучит смех детей. Осенний — как шуршат опавшие листья. А зимний...

Светозар замолчал.

— А зимний? — спросил Плюшик.

— А зимний ветер, — тихо сказал светлячок, — помнит то, что мы предпочли забыть.

Плюшик хотел спросить, что же такое страшное может помнить зимний ветер, но глаза уже слипались. Колыбельная леса лилась в норку сквозь щели между корнями, убаюкивая его, и скоро он уже спал, и ему снилось, как он летит над лесом, а ветер несёт его всё выше и выше, к самым звёздам.

Светозар погасил свой свет и долго смотрел на спящего Плюшика. Светлячок знал то, чего не знал малыш. Он знал, что очень скоро в лесу что-то изменится. Что тёмная туча на севере растёт с каждым днём. Что звери стали тревожными, а птицы улетают раньше времени.

И ещё он знал, что Плюшику, такому маленькому и неуклюжему, возможно, придётся сделать то, что не под силу никому другому.

Но пока Светозар молчал. Пока колыбельная лилась, и лес спал, и всё было хорошо.

Ведь когда ты маленький, ты имеешь право не знать, что ждёт тебя впереди.