Глава 1. Понедельник. POV Лера.

Понедельник начался с того, что мама уронила чашку.

Звук был резкий, как выстрел. Фарфор разлетелся по плитке белыми осколками, и на секунду мне показалось, что это рассыпались мои нервы. Я стояла в дверях кухни, всё еще в пижаме, и смотрела, как мама застыла над лужей кофе.

— Чёрт, — сказала она тихо. Почти шёпотом.

Она не ругалась. Она вообще редко ругалась. Но в этом «чёрт» было столько всего — усталость, отчаяние, безнадёга, — что у меня сжалось сердце.

— Я уберу, — сказала я и шагнула к раковине.

— Не надо. — Мама мотнула головой и уже доставала тряпку из-под мойки. — Опоздаешь.

Я хотела сказать, что успею. Что до школы всего двадцать минут пешком. Что она не обязана всё делать сама. Но я знала этот тон — когда она говорит «не надо», это значит «не лезь». Я села за стол и уставилась в тарелку с остывшей кашей.

Мама собирала осколки молча. Я смотрела на её руки — тонкие пальцы, обветренная кожа, на костяшке маленький шрам, ещё с тех пор, когда она работала в школе и порезалась о стенд. Она всегда работала в школе. Двадцать лет. Учительница русского и литературы. Её любили ученики, уважали коллеги. А потом пришла Ковалёва.

— Ты сегодня в первую смену? — спросила мама, не оборачиваясь.

— Ага. Химия первым уроком.

Я сказала это и тут же пожалела. Название предмета прозвучало как щелчок выключателя — в голове вспыхнуло лицо Ковалёвой. Тонкие губы, собранные в нитку. Очки в золотой оправе. Голос, которым она говорит «Садись, два», как будто ставит штамп на лбу.

Мама выпрямилась и посмотрела на меня.

— Как она вообще… ведёт?

— Нормально.

Я соврала, и мы обе это знали.

— Лер…

— Мам, всё нормально. Правда.

Она вздохнула и выбросила осколки в ведро. Я смотрела, как белые кусочки падают на чёрный пакет, и почему-то думала, что мы все сейчас — как эта чашка. Целые снаружи, а внутри трещина на трещине. Ещё одно движение — и рассыплемся.

Потому что учительница Ковалёва, преподаватель химии, сделала свою работу. Она написала докладную записку директору. Она написала, что учительница литературы Иванова (моя мама) систематически нарушает педагогическую этику, оказывает психологическое давление на учеников и не соответствует занимаемой должности. Директор, который давно хотел сократить штат, обрадовался. Маму уволили месяц назад.

И теперь она собирает осколки по утрам и говорит «чёрт» шёпотом, чтобы я не слышала.

— Я позвоню в центр занятости сегодня, — сказала она будничным тоном, каким говорят «я куплю хлеба по пути». — Там обещали ставку в гимназии.

— Классно.

— Ну да.

Она улыбнулась. Улыбка не дошла до глаз.

Я доела кашу, хотя она была противная. Поцеловала маму в щёку. Надела рюкзак и вышла в коридор.

— Лера, — окликнула она.

Я обернулась.

— Всё будет хорошо, — сказала она. Это была ложь, но я кивнула.

Я вышла из дома в 7:15.

Улица встретила меня серым небом и ветром. Октябрь в этом году выдался холодным. Листья лежали на асфальте мокрой кашей — их прибило дождём, который шёл всю ночь. Я наступила в лужу, выругалась про себя и ускорила шаг.

Наш район — старый, спальный. Девятиэтажки, серые панели, на детской площадке — ржавые качели. До школы — через дворы, мимо гаражей и заброшенного ларька, где когда-то продавали шаурму. Я ходила этим маршрутом восемь лет, с первого класса. Я знала каждую трещину на асфальте, каждую надпись на стенах. «Люда + Саша = любовь». «Спартак — чемпион». «Скинь 500 — не пожалеешь».

Сегодня всё выглядело иначе. Как будто мир слегка съехал с оси, и цвета стали бледнее. Или это у меня в голове что-то съехало.

Я думала о маме. О том, как она вчера сидела на диване с телефоном, листала вакансии и кусала губу. О том, как сказала: «Ничего, прорвёмся». О том, что у нас заканчиваются деньги, а она ни за что не попросит помощи у тёти Оли, потому что «мы справимся сами».

И я думала о Ковалёвой.

Учительница химии, которая одним росчерком руки разрушила жизнь моей мамы. Которая написала ту докладную — не потому что мама правда плохой педагог. А потому что она не дала Ковалёвой списать план урока на методическом объединении. Я узнала это случайно — подслушала разговор Ковалёвой с завучем в учительской. «Она меня унизила», — сказала Ковалёва. И уничтожила её.

Взрослые называли это «сложные рабочие отношения». Я называла это подлостью.

В кармане куртки завибрировал телефон.

Макс: Ты где? Уже третья перемена

Я: Иду. Чё рано?

Макс: У меня химия первая. Хочу подготовиться к великой встрече с К.

Я усмехнулась. Макс ненавидел химию так же, как я. Но у него была другая стратегия — он троллил Ковалёву в открытую. Я завидовала его смелости. И боялась за него.

Я: Иду. Не начинай без меня.

Макс: Обещать не могу.

Я убрала телефон. Оставалось пять минут до звонка.

Школа №47 выглядела так же, как и все школы в нашем городе — обшарпанное трёхэтажное здание с вывеской, на которой не хватало буквы «о». «Школа №47». Мы привыкли. У входа толпились ученики — кто-то курил за углом, кто-то доедал булочку из столовой. Я нырнула в толпу, поправила рюкзак и вошла внутрь.

В коридорах пахло хлоркой и бутербродами. На первом этаже висело объявление: «Завтра в 18:00 родительское собрание 9-11 классов. Явка обязательна». На стене кто-то нарисовал маркером смешную рожицу. На потолке — старая люстра, в ней не горят две лампочки уже полгода.

Я поднялась на второй этаж. До звонка оставалось две минуты.

— Лерка!

Макс стоял у кабинета химии и махал рукой, как будто мы не виделись сто лет. Хотя мы списывались десять минут назад.

— Ты чего такая кислая? — спросил он, когда я подошла.

— Нормальная.

— Не похоже. — Он прищурился. — Мама?

— Нормально, — повторила я жёстче.

Он поднял руки.

— Лады, молчу. Но ты знаешь — если чё, я рядом.

— Знаю.

Это было правдой. Макс был моим другом с пятого класса. Мы сидели за одной партой три года, пока нас не рассадили. Мы дурачились на литературе, списывали друг у друга контрольные, поссорились один раз — из-за дурацкого спора про лучшую музыкальную группу — и помирились через два дня. Он был из тех друзей, которые не лезут в душу, но которые готовы прийти в три часа ночи, если нужно.

Я посмотрела на дверь кабинета. Табличка: «Кабинет химии № 204». Ковалёва уже была там — я слышала её голос за дверью, резкий, командный.

— Ты идёшь? — Макс толкнул меня в плечо.

— Иду.

Я вошла.

Урок химии длился сорок минут. Сорок минут я смотрела на Ковалёву и чувствовала, как внутри закипает злость.

Она была как всегда — идеальный пучок, очки, блузка с жабо (каждый раз одно и то же, розовое, с кружевами, неуместное для её возраста). Она расхаживала между рядами, диктовала формулы, ставила двойки, уничтожала.

— Петров, ты опять не выучил? Или у тебя другие приоритеты? «Два».

— Сидоров, как называется эта реакция? Не знаешь? Сядь, «два».

— Козлова, ты спишь? Встань и расскажи, что я сейчас сказала.

Козлова молчала. Ковалёва ухмыльнулась.

— Садись. «Два».

Я смотрела на неё и думала: как она спит по ночам? Как она может вести урок и ставить двойки направо и налево, как будто это ей доставляет удовольствие? Как будто она коллекционирует оценки, как наклейки.

В моих ушах пульсировало: «Она уничтожила маму. Она уничтожила маму. Она…»

Я заставила себя выдохнуть.

— Иванова, — голос Ковалёвой прозвучал прямо надо мной. — Ты где витаешь? Я задала вопрос.

Я подняла голову. Она стояла рядом, пахло от неё духами — приторными, дешёвыми.

— Извините, — сказала я. — Повторите вопрос.

— Я не повторяю. «Два».

Она поставила отметку в журнале, даже не поморщившись.

И в этот момент я решила.

Я сделаю это.

Не сейчас. На большой перемене.

Первые три урока прошли как в тумане. Я сидела, смотрела в окно, отвечала односложно. Макс пару раз толкал меня локтем, спрашивал, что случилось. Я отмахивалась.

На большой перемене я сказала, что мне нужно в туалет. Макс кивнул и ушёл в столовую. Я подождала, пока он скроется за поворотом, и пошла к кабинету химии.

Коридор был пуст. Перемена только началась — все ломанулись в столовую за булками. Я шла медленно, считая шаги. Шестнадцать шагов от лестницы до кабинета. Семнадцать — если шаг короче.

Дверь кабинета была закрыта. Я дёрнула ручку — заперто. Конечно. Ковалёва запирала кабинет даже на пять минут, чтобы «никто не украл реактивы». Я знала, где она держит запасной ключ — под ковриком у входа. Видела однажды, когда она уронила сумку и ключ выпал.

Я нагнулась, подняла коврик. Ключ лежал там, пыльный, старый. Я взяла его — и в этот момент у меня бешено заколотилось сердце.

— Ты чего тут?

Я вздрогнула и обернулась.

За мной стояла Рита.

Рита была моей подругой. Ну, типа. Мы дружили с детства, жили в одном дворе, ходили в одну школу. Но в последний год мы отдалились — она стала популярной, тусовалась со старшеклассниками, встречалась с Даней. Она всё ещё звала меня в кино, но я чувствовала, что между нами — пропасть. Она — на той стороне, где свет, успех, лёгкость. Я — на этой, где трещины.

— Ключ нашла, — сказала я и улыбнулась. — Уронили.

Рита посмотрела на меня подозрительно.

— Странно. Зачем он тебе?

— Я хотела… — я запнулась. — Взять учебник. Я свой забыла.

— У Ковалёвой? Ты издеваешься? Ты её терпеть не можешь.

— Мне нужно, — сказала я твёрже. — Иди в столовую, Рит. Я сейчас подойду.

Она колебалась. Я видела, что она хочет что-то сказать. Но потом она пожала плечами и ушла.

Я проводила её взглядом. Как только она свернула за угол, я вставила ключ в замок.

Щелчок. Замок открылся.

Я вошла внутрь.

Кабинет выглядел обычно. Парты, доска, таблица Менделеева на стене. На столе Ковалёвой — стопка тетрадей, ручка, журнал. Стул — обычный офисный стул на колёсиках, обтянутый тканью.

Я подошла к столу.

Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Ладони вспотели. Меня трясло.

— Это просто шутка, — прошептала я.

Я достала из кармана кнопку.

Обычную канцелярскую кнопку. Я взяла её из дома, из маминого стола. Она лежала у меня в кармане весь день — и я чувствовала её даже сквозь ткань. Она жгла пальцы.

Я посмотрела на стул. Поставила кнопку. Остриём вверх.

Рука дрожала.

— Просто шутка, — повторила я громче. — Она сядет, уколется, подпрыгнет. Все посмеются. Она поймёт, что это не страшно. Просто шутка.

Но я знала, что это не шутка.

Я знала, что Ковалёва не посмеётся. Что она взбесится. Что она начнёт орать. Что она будет искать виноватого. Что ей будет больно — физически, унизительно больно.

И ещё я знала, что мне всё равно.

Я поправила кнопку, чтобы она стояла ровно. И вышла из кабинета.

Я закрыла дверь, вытерла ключ о джинсы и положила его обратно под коврик. Руки всё ещё дрожали. Я сунула их в карманы и пошла в столовую.

В коридоре я встретила Макса. Он нёс две булки и стакан чая.

— Ты где была? — спросил он, протягивая мне булку.

— В туалете, — сказала я.

— Долго ты там.

— Живот прихватило.

Он не стал допытываться. Он просто откусил от своей булки и пошёл дальше.

Я шла за ним, жевала булку, чувствовала вкус теста и ничего не ощущала.