ЧАСТЬ 1: «Серая зона»
Глава 1 — «Понедельник начинается в воскресенье»

Она просыпается от того, что кто-то смотрит на неё. Открывает глаза — в комнате никого. Только серая предутренняя мгла, тяжёлая, как одеяло, которое не даёт дышать. За окном ещё темно, фонарь на перекрёстке мигает жёлтым — раз, два, три, — будто считает секунды до того момента, когда Кате снова придётся вставать.

Часы на тумбочке показывают 6:42. Воскресенье.

Она могла бы спать до одиннадцати. Могла бы валяться в кровати, листать ленту, смотреть глупые видео, где кто-то танцует, кто-то смеётся, кто-то живёт. Но тело не слушается. Оно уже напряжено. Живот сжат, будто кто-то затянул внутри узел. Этот узел появляется каждый вечер воскресенья, когда до понедельника остаётся меньше суток.

Катя садится на кровати, свешивает ноги. Пол холодный. За окном — ноябрь. Серый, мокрый, безнадёжный. Она смотрит на свою комнату: старые обои в цветочек (мама клеила, когда Катя была в третьем классе, и так и не переклеила), письменный стол, заваленный тетрадями, полка с книгами, которые она давно не открывала. В углу — гитара, пыльная, забытая. Когда-то Катя хотела научиться играть. Папа играл, говорила мама. Катя отца не помнит. Ей было два года, когда он ушёл. Просто собрал вещи и исчез. Иногда Кате кажется, что она тоже умеет исчезать. Становиться невидимой, сливаться со стенами, серым воздухом, с этим бесконечным дождём за окном.

Она идёт на кухню. Мама уже там — стоит у плиты в стареньком халате, помешивает гречку. От плиты поднимается пар, окна запотели. Мама оборачивается, улыбается, но улыбка напряжённая, как будто она тоже держит внутри узел.

— Доброе утро, соня. Рано встала. Не спится?

— Не спится, — отвечает Катя.

Она садится за стол. На столе — тарелка с гречкой, кусок хлеба, масло. Катя смотрит на еду, и её подташнивает. Она не ела нормально уже недели две. Мама заметила? Конечно, заметила. Но мама не спрашивает. Мама боится ответа. Мама вообще боится многих вещей, просто умело это прячет.

— Погода сегодня будет ужасная, — говорит мама, глядя в окно. — Ветер, говорят, до вечера. Ты куртку возьми, не ту, тонкую, а зимнюю.

— Хорошо.

— И шарф. Обязательно.

— Хорошо, мам.

Разговор иссякает. Гречка остывает в тарелке. Катя ковыряет её вилкой, но в рот не кладёт. Мама делает вид, что не замечает. Она всегда делает вид. Потому что если заметить — придётся что-то делать. А что можно сделать? Как заставить ребёнка есть, если ребёнок не хочет? Как заставить ребёнка жить, если ребёнок не знает зачем?

Катя вспоминает прошлый понедельник. Нет, она о нём не вспоминает — он сам всплывает, как резиновая кукла в ванне, как её ни топи. Она стоит в школьной столовой, в руках поднос. Очередь двигается медленно. Она чувствует запах котлет и разогретого хлеба. И вдруг — голос. Громкий, на весь зал:

— Ой, смотрите, Серая мышь пришла подкрепиться!

Катя замирает. Сердце пропускает удар. Вокруг — лица. Кто-то оборачивается, кто-то уже смеётся. Алина подходит ближе. Алина красивая — это факт. Высокая, тонкая, с длинными волосами, с идеальной кожей, с улыбкой, от которой у мальчиков подкашиваются колени, а у девочек — опускаются глаза. Алина носит форму так, будто это дизайнерский костюм. Алина — королева. И королевы могут быть жестокими.

— Тебе нельзя есть, — продолжает Алина, останавливаясь прямо перед Катей. — У тебя прыщи лопнут. И так лицо как карта местности.

Свита смеётся. Ксюша — мерзко, заливисто. Лера — через силу, но старательно. Максим Д. проходит мимо и нарочно задевает плечом. Поднос наклоняется. Стакан с компотом — красный, липкий, дешёвый — летит вниз. Катя чувствует холод. Жидкость растекается по блузке, по юбке, по ногам. Она стоит. Смотрит. Вокруг смех.

— Ой, какая ты мокрая, — говорит Алина, не скрывая удовольствия. — Прямо как мышь, которую вытащили из ведра.

Катя не плачет. Она научилась не плакать при людях. Плакать можно дома, в подушку, когда никто не видит. А здесь — нельзя. Потому что слёзы — это то, чего они ждут.

Она разворачивается и выходит из столовой. Блузка прилипает к телу, по ногам стекают красные капли. В коридоре никого. Она идёт в туалет, закрывается в кабинке, садится на унитаз и смотрит на мокрый подол. И сидит так, пока не звенит звонок.

Никто не пришёл. Никто не спросил, всё ли в порядке. Учительница, которая видела это в столовой, отвела глаза. Потому что так проще. Потому что Алина — королева, а королев не трогают.

Катя возвращается в настоящее. Узел в животе затягивается туже. Она отодвигает тарелку.

— Я не голодна, — говорит она.

Мама смотрит на неё, хочет что-то сказать, но передумывает. Кивает. Катя уходит в свою комнату.

Она садится за стол, открывает дневник. На первой странице — её собственный почерк, кривой, неуверенный: «Я хочу исчезнуть». Ниже — «Но мама останется одна». Катя закрывает дневник. Смотрит на телефон. В телефоне — школа. Чат класса. Там пишут: «А вы видели, какую фотку Макс вкинул?», «Алина сегодня в тиктоке выложила танец, зайдите, лайкните». Никто не пишет Кате. Никто не ждёт её сообщений. Она удалила все соцсети, кроме ТикТока — там можно просто листать, не отсвечивать, быть невидимой.

Она открывает ТикТок. Лента. Девушки танцуют. Парни шутят. Кто-то показывает свою комнату, кто-то — свою еду, кто-то — свою счастливую жизнь. У всех есть лица. У всех есть голоса. У всех есть что-то, чего нет у Кати.

Она смотрит в зеркало на стене. Оттуда на неё смотрит девочка с тусклыми волосами, с бледной кожей, с глазами, которые будто выцвели. Девочка, которая не красится, потому что «всё равно бесполезно». Девочка, которую никто не заметит, даже если она закричит.

— Серая мышь, — шепчет Катя. — Ты серая мышь.

Но внутри, под рёбрами, шевелится уголёк. Маленький, почти погасший, но живой. Он теплится где-то между страхом и злостью. Между желанием исчезнуть и желанием — однажды, хоть раз — ответить.

Катя смотрит в потолок. Трещина. Та самая, после потопа. Она похожа на карту. Если прищуриться, можно увидеть континенты, океаны, дороги. Можно представить, что ты где-то далеко. На острове. Одна. В безопасности.

— Завтра понедельник, — говорит она вслух.

Слова повисают в воздухе. Тяжёлые, как свинец.

Катя ложится на кровать, сворачивается клубочком. За окном дождь усиливается. Капли стучат по стеклу. Она закрывает глаза. В темноте всплывают лица: Алина, Ксюша, Максим, Лера. Она хочет их удалить. Стереть. Сделать так, чтобы они тоже почувствовали, каково это — когда на тебя смотрят и смеются.

— Если бы я могла, — шепчет Катя в подушку. — Если бы я только могла…

Засыпает она тяжело, с мыслью: «Завтра — снова. И послезавтра. И всегда».

Но где-то в глубине, в той самой трещине на потолке, уже зарождается что-то новое. Что-то, чему суждено перевернуть её жизнь. И весь класс. И саму Алину.

Катя этого ещё не знает.

Она просто спит. И видит серый сон.