СУККУБ

Выслушайте меня. Вам не надо отвечать мне – только услышать. Я наношу Вам рану прямо в сердце, в сердце Вашей веры, Вашего дела, Вашего тела, Вашего сердца.

Марина Цветаева

Письмо к амазонке

Наш род пробудил к себе интерес в XII веке. О нас говорили задолго до этого: сказания, поверья и легенды блуждали из уст в уста с незапамятных времен. Но настоящий интерес, острый и всеобщий, пробудили Крестовые походы.

Наше присутствие чуяли на собраниях и игрищах, в затишье и во времена войн. Из века в век мы услаждали взгляды и будили желание. Мы разжигали страсть в женатых и девственниках, в юнцах и старцах, в воинах, не знавших поражений, и монахах, забывших о своих обетах. Многие делали вид, что избегают нас, ибо желание плоти, прорывающее любые границы и устои, – грех.

Мы питались этим желанием, обращая его в силу, которую люди иногда называли чудом. Но обывателю доступна лишь неприглядная сторона нашего ремесла. Ее-то церковь и выставляет напоказ. А то, что мы – двигатель истории, гарант выживания рода, спасители и тайные судьи, – ведомо лишь избранным.

Случалось, мы проживали свой век невинными девами. А найдя любовь, могли потерять ее, как любая другая женщина. В этом мы схожи. И во многом другом, что не касается главного: чистой мысли, желания, силы, власти.

Часть первая. УРОД

1. Весна 2005

Я стояла с поднятыми руками в кабинете маммолога. Ощупав обе груди, он сжал сосок и посмотрел мне в глаза.

«Это врач», – сказала я себе.

– Насколько у вас регулярна половая жизнь?

Здесь холодно. Я уже надела лифчик и футболку, но согреться не могу.

– С какой регулярностью?..

– Я поняла вопрос.

– У вас небольшая мастопатия. До тех пор, пока не будет болей, не думайте о ней. Зачастую она рассасывается, если наладить половую жизнь. Нередко исчезает совсем после родов.

– Вы ничего мне не пропишете?

– Пропишу. – Он не отрывал взгляда от карточки. – Наладьте половую жизнь.

Совет – среднее между издевательством и предложением. Я должна с кем-то спать, чтобы не заболеть? Вы врач или кто?

– Вы можете идти.

Я не могу сдвинуться с места. Название мази на бумажке меня не устраивает. Нужно что-то сказать, но слов нет.

– Вы можете идти.

Я вышла.

Я девственница. Никогда ни с кем не спала. Не нашла того, кому могла бы это позволить. Дотронуться до меня. Хотя бы дотронуться.

Наладьте половую жизнь.

В коридоре полно женщин. Если я вернусь и скажу, что не хочу пока ни с кем спать? То есть хочу, но не нашла.

Сердце бьется в груди о маленькую мастопатию.

Он спросит: «Я могу вам помочь?»

Я скажу: «Да. Вы можете…»

Наверное, усмехнется.

Вцепившись в сумку, иду к выходу. Шаги отдаются в висках. Не думала, что придется с кем-то спать ради здоровья. Дико. Не романтично.

Могу я справиться сама? Гормоны. Необязательно нужен мужчина, чтобы впрыснуть в кровь прогестерон. Надо порыться в интернете.

***

Третий час в библиотеке. За спиной приходят и уходят:

– Я пошла, до завтра!

– Эй, Урод, есть дело.

Читаю аннотации в электронной аптеке, смотрю на цены. Если буду тратить столько на лекарства… Может, зря паникую? Не всегда же одна. Само рассосется. Средства есть: бабушка кладет на книжку аренду за квартиру в Самаре.

Нет, не вариант.

– Кусок, – голос принадлежит Уроду.

Я оборачиваюсь. Крупный парень с потока:

– Идет. К среде, усек?

Урод кивает, возвращаясь к брошюре. Бугай уходит. Я смотрю на полоску света между тяжелых штор. Два часа назад она нервировала меня. Теперь солнечный луч добрался до Урода – щуплого рыжего парня, которого мы сделали изгоем. Пересев, он продолжает искать и записывать.

Урод поднимает взгляд и упирается в меня. Я отворачиваюсь.

***

О том, что сегодня суббота, думаю еще до того, как открыть глаза. Смотрю на соседнюю кровать. Анька спит. Иногда она спит у парня. Иногда парень спит у нас. Я шевелю пальцами рук, заложенных под голову. Что-то скребет затылок. Вынимаю правую, хочу поднять левую – кисть падает на лицо. Так начинается утро. В какой бы позе я ни проснулась, иногда у меня нет рук.

Анька открывает глаза:

– Сколько время?

Она всегда испугана, когда просыпается. Иногда смотрит на парня за спиной. Иногда на место, где он мог бы лежать. Но чаще – на меня.

– Лид, сколько время?

– Суббота.

Я здорова. Больные лежат в больнице и глотают тонны лекарств. Я – отклик времени, продукт экологии, образа жизни. Продукт, который кто-то когда-нибудь употребит. Генномодифицированный. Опасна не больше пельменей из мяса молодых бычков. И больна не больше них.

И то, что нужно сгибать ноги, слушая скрежет, – не болезнь. Я помню это с рождения.

– Курсач горит. Не успеваю. – Анька поворачивается на спину.

– Я тоже.

– Лид, все заняты. Лиииид!

– Заплати Уроду.

– Он уже пишет кому-то.

– У меня много всего. Прости.

Она найдет, кому заплатить, даже если сумма будет выше. Могла бы снимать квартиру. Ей просто подходит общага: однокурсники, парень, весело. Но иногда я от нее устаю.

На этой неделе я правда не могу. У меня мастопатия, своя курсовая, чужая курсовая и рерайт. Взяла его до всего этого. До того, как узнала про мастопатию. Взяла за копейки, потому что надо брать, пока дают. Никакие деньги не стоят того, чтобы сесть в лужу.

***

Суббота. Ночь.

Лежу с закрытыми глазами, смотрю на синие фракталы. Анька с Максом в двух метрах. Дышат так громко, что я начинаю возбуждаться. Кажется, в их мире нет ничего, кроме них. Дыхание, поцелуи, скрип, хлопки.

Ступни ледяные, будто отделены от кровеносной системы. Как Анька с парнем. Они есть – меня нет.

Сердце бьется так, что я прижимаю ладонь к груди. По центру существа взрывается и угасает желудок. Резко, стервозно, достаточно, чтобы почувствовать вину. За ту дрянь, что ем и пью. Но эта боль – лишь напоминание.

Анька выдыхает стон. Они замирают, выдыхают, выдыхают. Будто в груди не легкие, а воздушные шары.

Тихо.

Тело – чужая расстроенная гитара. Но это мелочи. Когда недуг переходит черту массовости, это становится нормой. У каждого свой набор. Это просто жизнь.

***

В библиотеке светло и тихо. Урод всегда здесь, когда я прихожу.

Набираю литературы, сажусь дописывать чужую курсовую. Потом статьи. Потом начну свою. Осталось чуть-чуть. Заключение, выводы, работа над ошибками – часа на три.

За спиной хлопает дверь. Кто-то пришел. Кто-то ушел. Погружаюсь в историю европейской журналистики средневековья. Хорошо, что заказчик не выбрал журналистику мезозойской эры.

Через полтора часа что-то меняется. Принюхавшись, оборачиваюсь. Урод сидит, откинувшись на спинку, листает учебник. В руке – пластиковый стаканчик с кофе из автомата в коридоре.

Я тоже хочу. Ноготь стучит по ребру клавиатуры. Запах выбил из колеи, но вскоре приелся. Вычитав курсовую, прошу библиотекаря подтвердить печать.

Теперь рерайт. Переписываешь чужой текст другими словами. Главное – не выдумывать.

Дверь хлопнула, снова отвлекая. Пора прогуляться. Все внутренности, зажатые в позе перед монитором, мечтают расправиться. Гудит хребет: распрямись! Вздыхают легкие: подыши! Орет желудок: поешь!

Залочив комп, обегаю взглядом помещение. В воскресный полдень я осталась одна в замкнутом пространстве с Уродом, который почему-то внимательно наблюдает за мной. Возвращаюсь на место. Лучше поскорее закончить.

Когда эта рыжая ошибка природы встает надо мной, я удивленно вскидываюсь.

– Может, кофе? – Голос высокий, вибрирующий, будто открыл ржавые ставни.

Я молчу, не найдя ответа. Он разворачивается и идет к двери.

Библиотека пуста. Только библиотекарша и я, все же поднявшаяся к окну, чтобы заглянуть за пыльную занавеску. На улице солнечно, но холодно. На серо-голубой двор падают призрачно-желтые лучи. Как его глаза: блеклые овалы в кольце желтых ресниц.

Дверь хлопает, впуская Урода с пластиковой чашечкой. Запах, сводивший мысли судорогами, заполняет нос, горло, легкие.

– Кофе кончился. Осторожно, горячо.

Руки тянутся раньше, чем я успеваю одернуть себя. Избегая взгляда, смотрю в бежевую пенку и вдыхаю, будто могу законсервировать этот аромат внутри.

Обхватив стаканчик ладонями, отворачиваюсь к окну. За спиной хлопает дверь. Теперь уже не вернется. Стало спокойно.

«Ты куда пропала? Мы в «Винстриме»» – пиликает эсэмэска через полчаса.

Какао кончилось. Осталась последняя, третья статья.

Я забыла или просто не хотела вспоминать, что у Аньки День рождения? Они в «Винстриме» и явно ждут меня, переписывающую историю эволюции Porsche. 2002… Впервые выпущен четырехдверный автомобиль с полнофункциональными задними сидениями. «Полнофункциональный» – синоним «полноценный»? Хрен с ним. Пусть эти чертовы сидения будут полнофункциональными.

Когда выхожу, уже смеркается. Шоссе забито. Проще дойти до метро.

***

На второй этаж. Слева сцена, перед ней танцпол. Мои сидят справа, сдвинув три маленьких столика.

Анька – блондинка. Милая, симпатичная, не глупая, не бедная. Просто девчонка, с которой я делю комнату. Каждое утро она смотрит на меня как на будильник. И платит за написание ее работ. Уже четыре года.

Почему они любят «Винстрим», не знаю. Я уважаю это место за музыку. Никогда не угадаешь, какой сюрприз преподнесет диджей. Бах в баре – как сигарета, тлеющая на дне бокала мартини. Искрящийся пепел, след помады на фильтре, дым, струящийся сквозь напиток. Так это звучит.

Сейчас из динамиков орет «Numb». Я прижимаю руку к животу – все вибрирует от взрывающего пространство возгласа. Когда-то давно это орало мне в уши из дискового плеера.

За столиками – ребята с курса. Я улыбаюсь, здороваюсь, ищу стул. Взгляд останавливается на Уроде. Улыбка сползает.

– Что он тут делает?

– Ты отказалась написать мне курсач.

– И?

– А он согласился.

– Лид, садись! – Макс подставляет стул.

Макс – брюнет метр восемьдесят с хвостиком. Это его дыхание смешивается с Анькиным ночами, когда я в двух метрах. Зацепиться можно только за губы – их хочется целовать. Я благодарна ему: он не забывает в нашей комнате носки.

– Я бы написала!

– Уже поздно. Я не могла рисковать.

Пока Макс наливает вино, смотрю на Аньку. Говорю, что люблю ее, и чувствую, что на меня смотрит какой-то урод, которого здесь быть не должно.

– За тебя, Анька!

Мы чокнулись. Ребята присоединились.

Посмотрев на дальний край стола, натыкаюсь на конопатую длинноносую физиономию и отвожу взгляд. Вокруг него пустое пространство. Он не поднимается, когда все встают. Мне же кажется, что он смотрит на меня. Как будто я забыла помыть руки. Его взгляд – словно грязные руки. Будто зуд от укуса комара.