ПРОЛОГ

Heathens – twenty one pilots

А теперь они вырвались на свободу и готовы крушить.

Грохот отцовского «На колени!» разрывает тишину кабинета, словно удар хлыста. Внутренности сводит от всплеска ярости, поднимающейся со дна груди. Ненависть кипит в каждом нерве – к его тону, к самому звуку его голоса, к его лицу, от которого в зеркале на меня смотрит почти собственное отражение: те же тёмные волосы, те же татуировки, будто принадлежу не себе, а этому чудовищу.

Свобода – единственное желание, которое преследует всю жизнь. Несбыточная мечта… до Ребекки. После неё внутри осталась только зияющая пустота.

– Ты плохо расслышал мой приказ? – голос отца становится ледяным.

Стиснутые зубы хрустят. Колени всё же опускаются на холодный пол – только ради семьи. Ради маминой улыбки. Ради смеха Эбби. Ради того, чтобы хоть раз увидеть Ребекку живой, а не в памяти.

Отец довольно хмыкает. Кулаки сжимаются до боли, костяшки белеют, на коже засохшие следы чужой крови – крови, которую никогда не хотел проливать.

Желания? О них никто не спрашивал. Приходится драться, убивать, выживать – всё ради того, что ещё удерживает в этом мраке: ради семьи.

– Сделал всё так, как ты сказал, – голос звучит ровно, хотя под ним – кипящая ярость.

Три года – без света. Три года – в тьме, которую он потребовал. Три года – убийств, от которых отец был в восторге. Три года – как угасает Эбби без своих танцев. Три года – без её океанских глаз.

Каждый день – на грани того, чтобы вгрызться в горло человеку, что называет себя отцом. Но время ещё не пришло.

– Он страдал недостаточно, – бросает отец и жестом позволяет подняться.

Ему нравится ломать меня. Нравится отпускать цепь лишь для того, чтобы резко дёрнуть назад.

– Каждую кость ему переломал, и это мало? – в голос прорывается металл. Слишком поздно останавливаю себя.

Охранники обмениваются взглядами. Ещё одно слово – и отец сорвётся. А после страдать будет мама.

Глотая отвращение к собственной зависимости, выдавливаю:

– Прости, отец. Впредь буду следить за тоном.

Он поднимается. Жёсткие татуированные пальцы впиваются в плечо, лицо приближается. Холод его голубых глаз – тот же, что однажды видел в Ребекке, когда монстр управлял её телом.

Но у неё всегда был свет. В нём – только стылый лёд.

Он создал царство из лжи и манипуляций. И когда придёт время, этим же оружием его и уничтожу. Ребекка говорила:

«У каждого монстра есть слабости».

Я собираюсь их найти.

Татуировка паука на его ладони будто смотрит на меня, напоминая о клятве, которую дал, спасая сестру.

– В следующий раз пришлёшь видеоотчёт, а не просто труп, – пальцы на плече сжимаются до хруста. – Уяснил, сынок?

«Сынок».

Это слово – не про родство. Это повод показать власть. Я для него – пешка, которую он уничтожит, когда надоест.

Киваю. Этого достаточно, чтобы он ушёл, оставив меня с охранниками, что смотрят с жалостью… и надеждой.

Но их ждёт разочарование. Наследовать трон я не стану. Сотру этот ад дотла и наконец заберу свободу.

– Осторожнее со словами, – тихо напоминает Люк.

Глаза закрываются, дыхание задерживается, удерживая рвущийся изнутри гнев.

– Стоит помнить, кто меня воспитал, – когда взгляд снова поднимается, Люк вздрагивает от той тьмы, что на секунду показывается наружу.

Тьмы, которую никому не позволю увидеть. Особенно семье. Их страх – мой худший кошмар.

Отвожу взгляд. Люк всегда пытался пробраться под броню, но он – человек отца. Доверия быть не может.

Карл молчит, наблюдая пристально, но не вмешивается.

Разворачиваюсь и направляюсь к двери.

– Мы надеемся на тебя, – бросает кто-то за спиной.

Пальцы сжимаются в кулак.

– Напрасно, – дверь захлопывается так сильно, что за ней рушится штукатурка.

***

Снаружи – тишина. Детройт встречает привычной серостью и пустотой. Это не Чикаго, где Ребекка смеялась, где океан отражался в её глазах.

Мысли о ней сжимают грудь.

Есть цель. Ради себя. Ради Ребекки. Ради ребёнка, глубоко спрятанного внутри.

Сажусь на мотоцикл – железо, которое невыносимо видеть пустым. Раньше она сидела позади, обнимала за талию, расправляла руки, словно крылья. Тогда впервые ощущал свободу рядом с ней.

Сейчас – лишь тоска.

Рёв мотора заглушает всё. Несусь по улице, будто скорость может прожечь этот мрак.

Первую нашу поездку помню до мелочей: её волосы в ветре, распахнутые глаза, доверие. Она дала то, чего никто не смог – показала, кем могу быть, если перестану быть оружием в руках отца.

И ни секунды не жалею, что украл её у её прежней жизни. Это были лучшие дни.

Дом из серого кирпича появляется впереди. Свобода меркнет. Остаётся волнение – Эбби.

Отец сделал её боль слабым местом, за которое держит меня на цепи.

Выключаю двигатель и иду к дому.

Запах лаванды и выпечки ударяет в нос. Мама в сером платье у духовки. Пальцы дрожат, взгляд пустой. Но, услышав шаги, она натягивает слабую улыбку.

Слишком много морщин для её возраста. Слишком мало сил.

Обнимает крепко, будто ищет защиты.

– Привет, сынок. Почему так долго?

– Работы много. Как вы?

Она отводит взгляд. Это нехороший знак.

– Что в пакетах?

– Еда, – коротко бросаю. – Что случилось?

Плечи мамы вздрагивают.

Тарелка падает, разбивается. Но она даже не смотрит вниз – просто идёт к окну и будто растворяется в сером свете.

– Эбби почти не говорит со мной, – голос дрожит. – Не делает упражнения… ест мало… всё время спит или притворяется… чтобы не слышать меня.

Она опускается на пол, и из груди вырывается всхлип.

Подхватываю её, обнимая так крепко, будто пытаюсь собрать по кускам. Мама дрожит, лицо прячет в моём плече, слёзы жгут кожу.

– Мне страшно, – выдыхается она. – Страшно потерять её. Как он мог? Почему не я? Лучше бы со мной…

Её отчаяние рвёт меня изнутри.

Это моя вина. Моё бремя. Моя сестра пострадала из-за меня. И я должен был быть на её месте. Не она.

– Мы не потеряем её. Я подниму её на ноги. Обещаю. Он больше не прикоснётся к вам, – от собственного голоса идёт вибрация силы, которую давно не ощущал.

Она постепенно затихает и засыпает прямо в моих руках. Поднимаю её на руки, выключаю духовку, аккуратно кладу на кровать. Хрупкое тело кажется почти невесомым. Кости отчётливо проступают под тканью.

Поцеловав маму в лоб, шепчу:

– Я возьму все грехи на себя. Вас больше никто не тронет.

Перед дверью в комнату Эбби замираю. Сердце будто падает внутрь. Тяжело вдохнув, открываю дверь.

Фиолетовые оттенки – как память о той девочке, которая любила танцевать.

Эбби лежит, отвернувшись к стене. Шаги делаю тихими, присаживаюсь рядом, наблюдая за тонкой линией её плеч.

Голос хрипнет сам по себе:

– Прости. Прости за то, что страдаешь из-за меня. Прости, что не сдержал обещание. Но, клянусь, никто больше не причинит тебе боль, пока я дышу. Даже после – я позабочусь об этом

Пальцы скользят по тёмной пряди её волос.

– Прекращай так поступать с матерью, она сильно переживает. Позволь ей помочь тебе – мы сможем пройти через это. Я найду выход. Всё скоро станет как прежде… только доверься мне.

Она слышит. Дыхание сбивается, выдавая её.

Касаюсь её макушки. Поднимаюсь и направляюсь к двери.

Перед тем как закрыть её, слышу едва различимое:

– Я доверяю тебе.

Сердце сжимается так, будто кто-то ладонью давит на грудь.

Смогу ли оправдать это доверие?