Основано на реальных событиях, но

все события и персонажи вымышлены.

Мише Ерцеву, моему бывшему однокласснику, – умному, думающему, хорошему человеку.

Оставайся собой, Миха, не сдавайся и не ломайся:

такие, как ты, сейчас редкость!

Глава 1. Философия жёсткой руки

Держась за ручку двери, Агнесса Петровна уветливо обволакивала сына взглядом своих влажных фиалковых очей. Было чем усладить взор и даже, пожалуй, получить эстетическое наслаждение, а то и оргазм, если повезёт. Виктор был сложен лучше античного божества: прокачанный до геркулесовых габаритов полубог, чудесным образом воплотившийся в просторной квартире на Васильевском острове, привольно развалился нагим в офисном кресле перед гигантским широкоформатным монитором и небрежно самоублажался, потакая сиюминутному капризу – не по необходимости, а из блажи.

– Ну, заходи уж, маман, коли заглянула, – молвил полубог уветливо, по-прежнему орудуя рукой, но уже более вальяжно. Зажатое в кулаке заслуживало особой похвалы: и длина, и объём, и форма, и безупречная внешняя конфигурация в целом.

Агнесса Петровна закрыла дверь изнутри и вошла в комнату. Чинно присела на краешек кровати, поправила длиннополый банный халат, под которым угадывался бюстгальтер; некогда во всех отношениях бесподобные перси после сорокета начали беспричинно увядать, и теперь она не снимала лифчика даже дома – из какой-то малопонятной стыдливости перед сыном и… самой собой – она даже спала в нём.

– Витюша, тебе не кажется, что в данной отдельно взятой мизансцене есть нечто нарочито грубое и когнитивно неправильное – исходя из этического контекста?

– F*ck ethics! Недавно я наткнулся в сети на рассказ с таким названием. Оно меня заинтересовало. Даже заинтриговало.

– И хороший рассказ?

– Интересный по мысли, – Виктор остановил процесс, разжал пальцы, взял со стола мощный массивный вейп, несколько раз затянулся. – Фабула такова: пышногрудая стройная молодая красотка ругает Аристотеля за то, что она не может выйти на улицу без лифчика – ведь Аристотель придумал этику.

– И чем заканчивается рассказ?

– Героиню забирают в мусарню, судят и назначают значительный штраф. Символично, не правда ли?

– Неправда. Никакого символизма. Это жизненно. Суконная правда жизни.

Сын пыхнул вейпом:

– Да, пожалуй.

– Но мы отклонились от темы, – встрепенулась мать. – Не кажется ли тебе нравственно неприемлемым то, что твоя мама смотрит на то, как ты бесстыдно рукоблудишь?

– А надо рукоблудить стыдливо и застенчиво? – спросил Виктор. – Это вопрос морального выбора, маман. Мой выбор был в том, чтобы не прекратить, твой – в том, чтобы остаться и смотреть. Только и всего.

– Но…

– Этика – это социальный конструкт, – перебил сын. – Кант считал иначе, но его категорический императив работает только в мире, где следуют одним и тем же установленным правилам. А мы сейчас не в обществе. Мы в моём личном пространстве, в моей комнате. Два абсолютно автономных субъекта, которые…

– Два автономных субъекта, связанных кровным родством, – в свою очередь перебила Агнесса Петровна.

– Родство – биологический аспект, а не этическая категория! – заявил Виктор. – С точки зрения утилитаризма в моих манипуляциях нет вреда. Максимизация удовольствия при отсутствии страдающих сторон – позитура вполне себе этичная. Иеремия Бентам бы одобрил.

– Бентам вряд ли предусматривал инцестуозный контекст! – возразила Агнесса Петровна. – Наверняка не предусматривал.

– Инцест – это тоже конструкт, маман. В разных культурах границы проводились по-разному, а где-то их и вовсе не было. Египетские фараоны, например, бы…

– Я не фараониха, – отрезала мать, – а ты не фараон! Мы обычные люди в стандартной питерской квартире.

– Не в такой уж и стандартной, – заметил сын. – И мы совсем уж не ординарные люди – слышать от тебя такое сродни оскорблению, маман!

– Помнишь у Ницше – падающего толкни, мораль изобретение слабых для ограничения сильных. Сильный сам устанавливает для себя законы.

– Каким боком здесь влез Говницше, маман?! – скривился Виктор. – Побойся Заратустры, окстись!

– А ты считаешь себя сильным, сын?

– А ты считаешь себя слабой, маман?

И тут Агнесса Петровна задумалась.

– Знаешь, Витюша… Касаемо сисек я слаба! То есть своих сисек. Когда они начали портиться, со мной что-то случилось… я стала конфузиться по их поводу…

– Покажи! – сказал сын непокобелимо. – Покажи мне, мать, сиськи, коими я был вскормлен!

– Целиком не покажу, – промолвила Агнесса Петровна тихо, стыдливо потупив взгляд. – Чуть-чуть если только…

Она раздвинула на груди халат, слегка приспустила лифчик. Нагой сын в шлёпках решительно подошёл и потрогал пальцем открытое.

– Хорошая грудь, – констатировал он. – Не молодая, но живая!

Глава 2. Девочка с фиалковыми глазами. Онтология семьи

В середине семидесятых, когда Ленинград ещё носил своё имперское имя, а на улицах пахло кофе с цикорием и болотной сыростью, когда в булочных за чёрным хлебом и булками выстраивались очереди, а за колбасой – занимали с ночи, когда по Невскому фланировали стиляги в немыслимых штанах и с магнитофонами «Электроника», когда во дворах-колодцах пахло жареной картошкой и кошачьей мочой, когда студенты передавали друг другу зачитанные до дыр самиздатовские брошюрки, а интеллигенция на кухнях пила водку и ругала проклятый строй, – в семье инженера-технолога и школьной учительницы родилась девочка с огромными фиалковыми глазами. Назвали Агнессой – редкое имя для тех лет, бабушкино, польское. Бабуля, глядя на внучку, крестилась и шептала: «Красавица будет, ох и красавица… Чистая мадонна».

Мадонна подросла и обратилась в существо очаровательное… и чарующее. Осиная талия, бесконечные ноги, выдающаяся грудь, белокурые локоны, бездонность фиалковых глаз – всё это, помноженное на безотчётную чувственность, создавало вокруг неё ауру, мимо которой не мог спокойно пройти ни один половозрелый мужчина.

Мальчишки посвящали ей дурацкие неумелые стихи, рисовали её греческий профиль на последних страницах тетрадей, дрались за право нести её портфель – и юная Агня воспринимала это как само собой разумеющееся.

– Агньк, а почему за тобой все пацаны так увиваютси? – спросила её однажды толстая подруга Ирка, страхолюдина с гигантским горбатым носом, как у Ахматовой.

– Откуда ж я знаю, – пожала плечиками юная прелестница.

– У нас вон девки и красивее тебя есь. Вон Светка Циклина, например – такая красотка, а парни на неё и не смотрють!

Агня опять пожала плечами – что ей было ответить?..

Жизнь началась в турпоходе по Вуоксе. В брезентовой палатке, под гудение сосен, подвывание ветра, размеренный плеск волн, зловещее карканье ворон. Это случилось как-то само собой, очень обыденно. Потом был ещё один мужчина, второй, третий… и понеслась вода по трубам! Её молодое мясцо требовало мужского вмешательства – и Агня в своих желаниях себя не сдерживала.

– Шлюха ты, Агнька! – сообщила ей уродина подруга в холодную белую ночь во время прогулки по Невскому. К двадцати годам Ирка оставалась девственницей.

– Это почему?.. – безмерно удивилась Агнесса.

– Что значить почему? Трахаисси направо и налево!

– Шлюхи за это деньги берут, а я получаю удовольствие, – сказала Агнесса. – А ты в двадцатник целка и ею сдохнешь в семьдесят!

Больше подруги не виделись.

В 1991 году Агнесса поступила на философский факультет Ленинградского государственного университета. Страна разваливалась, на улицах торговали копчёной колбасой, консервами, сигаретами и книжками, в магазинах было пусто, зато ларьки ломились от «сникерсов» и «марсов», которые тогда называли «сухим пайком американской армии». У станций метро бабушки продавали вяленую воблу, семечки стаканами и собственноручно связанные носки. В подземных переходах бородатые юноши лабали на гитарах Цоя, который к тому моменту уже умер, но был жив своими песнями, слышащимися из каждого киоска со звукозаписью. По телевизору крутили рекламу «МММ» и заседания Верховного Совета, где пожилые дядьки с красными лицами доказывали друг другу, кто из них больший патриот. В троллейбусах кондукторы ещё пробивали билеты компостерами, а пахло в них сыростью, мокрой одеждой и одеколоном «Шипр». Всё менялось, всё текло, всё разваливалось и строилось заново – и в этом хаосе Агнесса Зубровская штудировала классиков, ходила на лекции, готовилась к семинарам по античной философии, трахалась в туалете. В древних стенах на Университетской набережной время текло иначе. Здесь пахло пылью, вековыми книгами и сермяжной интеллектуальной свободой.

Агнесса училась легко. Голова светлая, память цепкая, интерес к предметам – неподдельный. Кант, Гегель, Лейбниц, Декарт, Спиноза, Локк – все эти давно мёртвые немецкие мужи в париках казались ей куда более живыми, чем ограниченные ленинградские парни с их дурацкими проблемами: где достать джинсы, как откосить от армии, почему водка подорожала.

– Агнесса, у тебя дар, – говорил профессор Петренко-Разумовский, старый марксист, вынужденный читать теперь историю западной философии. – Ты чувствуешь ткань мысли. Это редкость!

– Спасибо, Иван Матвеевич, – улыбалась она своей фиалковой улыбкой – лицом и глазами.

Седой профессор отводил глаза. Он хотел её, как и все, она это знала. После выпуска она отдалась Разумовскому – дедуля для своих лет оказался на редкость вынослив и неутомим, они встречались долгое время, вплоть до того раза, когда неутомимость навсегда покинула профессора – он умер сладкой смертью прямо на ней, и когда его хоронили, на устах его сияла сладострастная вечная улыбка.

На третьем курсе Агнесса познакомилась с Борисом Андреевым, интеллигентным водителем автобуса с пальцами пианиста. В сексе Борис был неумел, ленив и неохоч, но между ними пробежала особенная искра, которой у Агнессы не возникало с другими партнёрами. Она открылась жениху, что непомерно слаба на передок и быть верной ему не сможет, но сорокалетний Борис Андреев влюбился как школьник, и они брачевались; шофёр настолько боготворил Агнессоночку (как он её называл), что даже взял её фамилию. Вскоре Агнесса забеременела – точно она сказать не могла, но почти наверняка не от мужа.

Ребёночек родился разительно похожим на мать и очень крупным, почти семь килограмм. Витя неспешно рос умным, внимательным, красивым, немного замкнутым мальчиком. Аномально рано научился читать, чем стал ежедневно пользоваться. Отца любил беспрекословно, к матери относился с инстинктивной опаской. В подростковый период он увлёкся философией. Особенно его притягивали немецкие идеалисты: Кант с его стройной системой долга и границ, Шопенгауэр с его пессимизмом и волей к жизни. «Критика чистого разума» и «Мир как воля и представление» стали его настольными книгами. В понятии «воли» он находил объяснение всему – и материнской гиперсексуальности, и своему одиночеству, и абсурдности мира. Витя твёрдо решил поступать на философский.

Волею случая Борис Зубровский застал благоверную аж с тремя любовниками одновременно, и терпение его лопнуло, как изношенный мочевой пузырь запойного пивного алкоголика – стерпеть унижение такого масштаба Борис оказался не силах и ушёл.

Однажды Витя случайно (она оставила его на кухонном столе) наткнулся на мессалинский дневник матери – общая крупноформатная тетрадь в тёмно-коричневой обложке, убористо исписанная мелким аккуратным почерком; даты, имена, смачные описания, детали, ощущения, мысли. За несколько часов непрерывной эрекции прочитав анналы насквозь, Витя пришёл к выводу, что в его неподражаемой родительнице умерла и разлагается выдающаяся порно-писательница – особенно его поразило красочное описание разнузданной пьяной оргии на семь тел и десять страниц. Из дневника он узнал, что за свою половую жизнь мать обслужила более трёхсот самцов, злоупотребляет мастурбацией, страдает акустикофилией; и самое убойное на десерт: папка Боря вовсе не его биологический отец. (Впрочем, Витя как-то очень быстро и легко смирился с этим нелицеприятным фактом.) Матери он ничего не сказал, но смотреть на неё прежними глазами не мог и с тех пор стал называть её исключительно «маман».

Будучи двухметровым, немного сутулым, тощим дрищом, Виктор из любопытства посетил фитнес-зал. Красивые мускулистые лоснящиеся потом тела вдохновили и мотивировали его, он стал посещать зал три-четыре раза в неделю. С тем же прилежанием, с каким штудировал философскую, научную, художественную и прочую литературу, с тем же усердием, что мастурбировал по утрам и вечерам, Виктор начал тягать железо и насиловать тренажёры – мышцы его наливались объёмом и мощью скороспелой яблочной бражкой в эмалированном ведре. Как раннее он выращивал свой ум, теперь он выстроил своё тело – категорический императив плоти. За обыкновение открывать между подходами «Критику чистого разума» или «Критику практического разума» он получил в качалке прозвище Кант.

После школы Виктор Зубровский, как и маман когда-то, поступил в Ленинградский государственный университет, на факультет философии, переименованный в Институт философии СПбГУ. Учился блестяще, окончил с отличием, диплом писал по Иммануилу Канту, поступил в аспирантуру.

С девушками Виктор не встречался принципиально, считая это занятие ненужным, излишним, опасным и даже вредным – Шопенгауэр его в этом вполне убедил. Будучи наследственно отягощённым со стороны матери (ещё кто знает, какие гены у его неведомого биологического отца), он начал онанировать ещё в допубертатный период, и постепенно мастурбация укоренилась, вошла в ежедневную привычку и стала строго выполняемым ритуалом. Эякулировал Виктор не всегда, тем самым практикуя импульсивную псевдомастурбацию. Как и некоторые другие вещи в своей жизни, он возвёл самоублажение в культ, подведя под него некую философскую базу.

К двадцати шести годам Виктор Зубровский оставался девственником, и такое онтологическое состояние его вполне устраивало.

***

Итак, плотски озабоченные, отягощённые гиперсексуальностью сорокасемилетняя родительница и её двадцатишестилетний отпрыск вполне приемлемо сосуществовали в роскошной трёхкомнатной квартире на Васильевском: иногда проводили философские и бытовые диспуты, иногда заставали друг друга за дрочкой, иногда ругались, иногда расхаживали по периметру полу- или целиком голыми, иногда смотрели на огромном мониторе в комнате Виктора понравившийся сериал от Нетфликса. Жизнь шла своим чередом, не оглядываясь и ни о чём не сожалея.