Гесиод

Он сидел на толстом поваленном дереве у кромки воды и задумчиво, неотрывно созерцал море. Древесина была отполирована солёной водой и солнцем и стала гладкой и блестящей. Воздух был насыщен запахом соли и водорослей. Густо-оранжевое солнце клонилось к закату, окрашивая могучие кучевые облака в какой-то фантастический, нереальный цвет. Крупные жирные чайки медленно кружились над тихой водой и противно, пронзительно каркали.

Подошла какая-то девушка и села на дерево рядом.

— Привет, — сказала она.

— Добрый вечер, — отозвался он, даже не взглянув на неё.

— Я Маша.

— Гесиод.

— Что Гесиод? — не поняла девушка.

— Так меня зовут — Гесиод, — пояснил юноша.

— А. Странное имя.

— Да. Родители так неудачно пошутили.

— А кто это такой? — спросила она.

— Поэт. Древнегреческий, — ответил он.

— И как живётся с таким именем?

— Не хуже, не лучше, чем с обычным.

— Ясно, — сказала девушка и почему-то вздохнула. — Что делаешь?

— Созерцаю море, наслаждаюсь одиночеством, думаю, — сказал юноша.

— И о чём думаешь, Гесиод?

— О жизни. О смерти. О себе в этом мире.

— Ясно, — сказала девушка. — А меня только что парень бросил.

— Сожалею, — сказал юноша.

— Полтора года встречались, и вот на тебе. А я его любила.

— А теперь уже не любишь?

— Не знаю даже. Мне кажется, что уже нет.

Они долго молчали.

— Потрахаться не хочешь? — спросила она наконец.

— С кем?

— Со Скарлетт Йохансон, — сказала она и прыснула со смеху. — Со мной, с кем же ещё?

Гесиод в первый раз посмотрел на девушку, секунды три, не больше.

— Только что рассталась с любимым и сразу же хочешь отдаться первому встречному? — спросил он.

— Ага.

— Это странно.

— Ничего странного. Хочу отомстить.

— Странная какая-то месть, — заметил юноша.

— Какая есть. Получше не придумала, — ответила девушка. — Так что, потрахаемся?

— Что, прямо здесь?

— Почему бы и нет? Или можем в дюны пойти.

— Нет, — сказал юноша.

— Почему?

— Потому что я тебя знаю десять минут. И ты некрасивая.

— Фу какой! Нельзя девушкам такие вещи говорить!

— Я всегда говорю, что думаю. Уж извини.

— Прям уж-таки и всегда?

— Всегда.

Девушка тяжело вздохнула.

— Зато у меня фигурка хорошая, — сказала она. — И передница очень маленькая, без вазелина и не влезешь.

— Тем более. У меня нет с собой вазелина.

— У меня есть, — помолчав, сказала она. — Ты, наверное, девственник? В этом всё дело?

— Я не девственник.

— Врёшь небось?

— Я никогда не вру, — сказал он.

Больше они не разговаривали. Когда солнце зашло, Маша пошла налево, в сторону посёлка, а Гесиод направо, к прибрежному отелю.

Похолодало.

1.09.2021

Fuck ethics!

Аристотель придумал этику. И вот нахуя?! Ему, гондону, там, в древней Элладе заняться было нечем? Мало того, что воспитал Шурку Македонского, который потом на весь мир замахнулся и закономерно сдох после укуса комарика в 32 года (карма не лохушка, её не наебёшь!), так ещё и этику заполучите, блять! Один мудень извращнулся, а всем остальным по сей день это говно расхлёбывай!

Так размышляла Глафира Сидорчук, стоя обнажённой у напольного зеркала в полный рост и бережно накладывая утренний макияж.

Ебалаю две тыщи с половиной лет тому назад делать было нехуй, а она теперь выйти из дому голой не может! Это справедливо вообще, ебит твою мать?! А ей нравится ходить нагишом, есть что показать и чем похвастаться! Глафира решилась на компромисс и в магазин отправилась в короткой просторной юбчонке на голое тело, оставив дерзко и упруго торчащие перси на свободе — благо, погода к тому располагала, жарища стояла адская. Однако до «Магнита» она не дошла — уже в конце дома её тормознул ментовский наряд. По дороге до ближайшей мусарни в полицейском джипе Глафира Сидорчук по всем пунктам, аргументированно, в пух и прах разнесла теорию Аристотеля, но всё тщетно — ей лишь добавили в штрафную квитанцию пункт за нецензурную брань.

— Что дети подумают!.. — строго сказал ей напоследок маленький пухленький мусорок и укоризненно покачал аккуратно стриженной головой.

В камере, провонявшей хлоркой и какими-то неведомыми эманациями, Глафира продолжала бушевать.

— Да чтоб этого злоебучего Аристотеля черти в аду на хую вертели! И в болото говна окунули!!! — орала она, стуча кулаком по шаткому железному столу. — И чтоб Платон, ёбаный его учитель, тоже там вместе с ним в этом говнище бултыхался!

Сокамерницы, баба Зина, попавшаяся на краже кабачков с соседского огорода, и татуированная девица маргинального вида с фингалом под глазом, задержанная за драку в пивнухе, воодушевились Глафиркиным бесстрашием и сермяжной ненавистью к морали:

— Да, права ты, девка! — проговорила бабка Зина. — Этот Арихтотель, видать, тоже кабачки у соседей пиздил, вот и придумал эту херь, чтоб другим неповадно было, а ему больше досталось!

Растатушенная девица, сплюнув на пол, прохрипела:

— Хуйня эта этика! Кто сильнее, тот и прав! Ницше рулит!

К вечеру они хором скандировали:

«На хуй Аристотеля! Свободу титькам! Ебать этику!»

В суде всё пошло по пизде. Адвокат, которого наняла перепуганная мать Глафиры, пытался апеллировать к свободе самовыражения, к жаре, к презумпции невиновности. Но старый плешивый мудень-судья оказался непреклонен: штраф за мелкое хулиганство, за обычное хулиганство, за непристойный вид, за нецензурную брань, плюс штраф за неуважение к суду: в итоге нарисовалась нехуёвая сумма.

Выйдя из здания суда, Глафира смачно плюнула в пепельное питерское небо, безысходное, как судьба, и пошла по унылым улицам болотного города, лелея в себе костёр бунтарства и твёрдую веру в то, что справедливость всё-таки существует в этом худшем из возможных миров. А пока… пока нужно было искать работу, чтобы расплатиться с этими злоебучими штрафами и с бездарным адвокатом. И придумать, как в следующий раз пронести по улице сиськи так, чтобы никто не доебался. Потому что сдаваться Глафира Сидорчук не собиралась — не на ту, блять, напали!