Смерть и Быт.

Дорогой читатель!

Спасибо, что решил прочесть мою книгу. Я очень признателен тебе за это и надеюсь, что ты получишь удовольствие от этого путешествия.

"Смерть и Быт" — это первая законченная история, вышедшая из-под моего пера, написанная по многим причинам: для развлечения, для самоопределения и, что важнее всего, как предостережение для всех творцов и художников по всему миру и во все времена.

Я бы хотел оставить здесь имена многих друзей и членов семьи, чтобы ты мог их прочесть, но правда в том, что нет никого, кого я мог бы упомянуть. Конечно, были те, кто прочел некоторые главы и дал свою критику и комментарии касательно этой истории, и я поблагодарил каждого из них лично. Причина, по которой я вообще упоминаю об этом — не желание вызвать жалость или выразить какую-то внутреннюю боль, а напомнить каждому, что очень часто нам приходится учиться преодолевать испытания в одиночку или сталкиваться с пренебрежением и предательством тех, кто нам дорог. Важно никогда не сдаваться и перенаправлять свое внимание на другие вещи и других людей, потому что, несмотря ни на что, в мире вокруг нас много хорошего.

Сказав это, желаю тебе удачи и приятного времяпрепровождения с этой книгой и за ее пределами!

С наилучшими пожеланиями, Данил Гришко.

Одержимость.

Контроль через Хаос,

Умиротворение через боль,

Устремление вместо уступок,

Жизнь вместо существования,

Одержимость… мечтой.

Глава 1: Бессонная ночь

***

Сквозь запотевшее окно виднелись огни, мелькающие один за другим. Пустой автобус мчится сквозь ночной город, завершая свой последний рейс. Я едва могу держать глаза открытыми, ноги кажутся ватными, а руки и вовсе отказываются повиноваться.

— Держись, девочка, — шепчу я себе. — Не отключайся. Не смей засыпать…

По вечерам всегда так. Вдобавок ко всему начинается слепота — последствие тяжелого рабочего дня. Сегодняшняя смена затянулась дольше обычного; к счастью, мой наниматель дал мне денег на автобус и пакет с едой, чтобы не пришлось готовить, когда доберусь домой. Милый жест, но сомневаюсь, что успею поесть, прежде чем рухнуть на кровать. Самое главное сейчас — не уснуть. Обратно никто не подбросит, а ковылять домой пешком — означает явиться глубокой ночью, не выспаться, проснуться утром с дикой усталостью и тем самым обеспечить себе ужасный рабочий день.

Наконец в протертом окошке виднеется остановка. Я смотрю на водителя: он лениво косится в салон через зеркало заднего вида и, увидев, что последняя пассажирка собирается выходить, начинает тормозить, постепенно съезжая с дороги. Выпрыгивая из дверей, я чуть не приземляюсь в грязную лужу, но, к счастью, пролетаю мимо — мокрые ботинки не добавятся к списку завтрашних проблем. Эта ночь кажется особенно холодной, усугубляя усталость и голод.

Я иду по улице, едва переставляя ноги. Морось бьет в лицо. Но это не беда — я уже приближаюсь к дому, к моим любимым соседям: либо молчаливым и апатичным, либо шумным и буйным. Единственный друг, который у меня тут есть — дядя Вася. Должно быть, напился — его кресло на улице пустует, а по вечерам он либо пьет в квартире, либо сидит в любимом кресле, глядя на ночное небо. Понятно, что он выбрал сегодня. Это одна из многих причин, почему я ненавижу холода. Люди запираются в своих норах, наедине с собой, со своими мыслями, неудачами и болью. А это только последние дни осени. Через неделю наступит зима, и станет гораздо холоднее…

Зайдя в подъезд, я чувствую прилив бессильной злости — лифт не работает. Я поднимаюсь пешком на восьмой этаж. Гнев толкает мои ноги вперед. Подъем длится вечность. Наконец добравшись до двери квартиры, я отпираю ее и захожу внутрь. Закрыв дверь, я оставляю ключи в замке, чтобы утром не искать. Бросив пакет с едой и рабочую одежду на пол, я снимаю обувь и медленно тащусь в спальню, где меня ждет не застеленная кровать. Прохладная и скомканная, она сулит блаженный сон без сновидений. Последние силы я трачу на поход в душ. Горячая вода смывает промышленный запах, слои пыли, смешанной с маслом, и чешуйки омертвевшей кожи. Вся эта грязь утекает в слив, но завтра она снова окажется на моем теле.

Глядя в зеркало, я вижу заплывшее тело. А ведь было время — когда я выглядела совсем иначе: тонкое лицо, аккуратная грудь, плоский живот. Организм слишком быстро приспосабливается к тяжелому труду, и в результате появляются складки жира. Ах, еще не так давно можно было смотреться в зеркало и испытывать гордость за себя и за время, потраченное в спортивном зале. Но то было другое время, время студенческих лет, время ожиданий и надежд. Я давно остригла волосы, чтобы соблюсти технику безопасности — умереть на заводе никогда не было пределом моих мечтаний. Но я скучаю по волосам, длинным, черным как вороново крыло. Они были красивы и так шли к моим голубым глазам. Теперь же в волосах седина, а под глазами мешки.

Я накидываю старый халат в цветочек и выхожу из ванной. Спина у меня, как всегда, мокрая — когда мышцы болят, мне трудно как следует вытереться. Сегодняшняя смена была по-настоящему тяжелой, оставив после себя эту ужасную усталость, которая пугает меня. Наивные юнцы часто верят, что усталость ведет ко сну, не подозревая о тяготах взрослой жизни, когда переутомление может помешать сну или вовсе лишить его. Входя в спальню, мой взгляд сразу падает на холст, стоящий в темном углу. «Шедевр» стоит в безнадежном забытьи, и его спячка напоминает кому. Я даже не помню, когда в последний раз работала над ним. Кисть и палитра давно покрыты пылью.

«Мечты, покрытые пылью», — шепчет голос в моей голове.

Я ложусь, думая обо всем, что произошло. Я начала работать, когда ушла из семьи, при этом желая посвятить себя чему-то великому, чему-то, что позволило бы мне выкарабкаться из этой бездны нищеты и осуществить свою мечту. Но со временем работа начала сказываться, и мои наброски больше не приносили никакого удовольствия. Я не могла представить миру несовершенные творения, созданные без должного труда и вдохновения. И вот так родилась идея Шедевра. Он должен был стать моей первой итоговой работой, той, что заставит замолчать критиков и поразит всех, кто на нее взглянет. Тем, что принесет мне деньги, славу и признание. Тем, что придаст моей жизни смысл, превратив простое существование во что-то большее. Тем, что превратит жизнь в удовольствие и праздник, а не в то, за что приходится цепляться. Однако со временем даже этой идеи оказалось недостаточно, чтобы бороться с усталостью плоти и духа. И, как и многие другие, я втянулась в каторжный труд, работая до изнеможения, отдаляясь от своей мечты в угоду «реальности»…

Прямо как и хотели мои родители.

Если бы в этом теле осталась хоть капля сил, меня бы захлестнула волна смеха. Времена были трудные, и идти мне было некуда. Не было других мест, где деньги, пусть и небольшие, приходили бы в том же объеме — если вообще приходили. Многих простых рабочих обманывали, их зарплаты воровали, а их труд и время были невозвратны. Я пыталась убежать от такой жизни, и я никогда не хотела заниматься спортом или быть чьей-то секретаршей. Я хотела быть чем-то большим. Но если бы я вернулась к живописи, мне пришлось бы бросить работу на заводе — мысль, которая приходила мне в голову много раз, но я так на это и не решилась. Потому что невозможно творить, когда разум затуманен долгим рабочим днем, а тело дрожит даже при простых движениях. И все же, куда сложнее рисовать, когда тебе нечего есть. Я остаюсь на этом разваливающемся производстве, которое когда-то приносило деньги всем, кто был с ним связан. Теперь зарплаты задерживают, мастера и начальники цехов увольняются, а все бывшие директора постоянно ищут способы быстро заработать и исчезнуть на горизонте.

Сон не приходит. Это одна из тех ночей, когда ворочаешься с боку на бок, чувствуя жар от сбитой подушки, пока не удастся поспать час-другой. Завтра последний день перед выходными. Может, притворюсь, что занята какой-то срочной работой. Степаныч — мастер цеха — с утра пораньше будет точно пьян. Главное — подойти к нему первой, достать вопросами, и он сам перестанет доставать меня своими бесполезными заданиями. В своем воображении я вижу его жирное небритое лицо, морщины, свойственные всем, кому стукнул полтинник, запах чеснока и перегара, его похотливую улыбку. О, сколько раз он пытался затащить меня в постель, обещаниями того, какой он хороший любовник, и как это может отразиться на моей зарплате. Я помню гнев и разочарование на его лице, когда я сказала ему…

— Если бы я хотела спать с мужчинами за деньги, то выбрала бы кого-то побогаче и покрасивее.

Старый козел так и не смог этого пережить — гнев и похоть по-прежнему разъедали его изнутри. Даже после двух лет каторжного труда, после того, как мое тело стало таким, какое оно есть, он все еще жаждет его.

«Он презирает тебя, потому что он несчастен и потому что не знает цены труду».

Голос тих. Он похож на мой собственный, но это не так. Я должна молчать. Иначе соседи услышат.

«Они успели нажраться до того, как ты появилась, и уже ничего не слышат. Эта страшная баба с ее пропитым рылом храпит так, что слышно во всем подъезде».

Громкий храп действительно доносится из соседней квартиры. И это именно она, потому что ее последний «хахаль» — тощий мужичонка — вряд ли обладает такими легкими.

«А тихая старушка внизу спит как младенец. Она никогда не шумит. Даже телевизор не смотрит. Интересно, чем она занимается дома целыми днями? Смотрит в окно? Наблюдает за чужим счастьем, пытаясь ощутить хотя бы частичку их радости?»

— Мне нужно спать, — тихо говорю я, чтобы никто случайно не услышал этот разговор.

«Нет, — резко отвечает голос. — Тебе нужно думать. Ты устала, и сон не придет. Почему ОНстоит там заброшенный?»

— О чем ты?

«Ты знаешь, О ЧЕМя. Мечта. Выход. Обещание Рая. Шедевр. Ты думаешь о нем каждый день, но не действуешь. Сколько страданий должно доставить тебе это существование, прежде чем ты поймешь: только через труд, через эмоции ты сможешь разорвать эти ржавые цепи рабства?»

— Я устала. Мне нужно спать. Пожалуйста, дай мне уснуть.

«Ты хочешь отдохнуть перед работой, где ты никто, где тебе платят крохи от того, что они зарабатывают, где ты терпишь деспотичного алкоголика, который представляет тебя голой в своей грязной потной голове. Тебе нужно вытереть холст и кисти, купить новые краски и показать всем, на что ты способна. Но самое главное — тебе нужно освободиться от оков нищеты, которые сковывают недостойных! Взгляни на него! Взгляни на свою работу!»

Я вздыхаю и опускаю ноги на холодный деревянный пол, делаю несколько шагов к картине. Здесь так многого не хватает. Она лишь начата. Но здесь есть страсть, идея, красные тона, отражающиеся в лунном свете, который льется из окна у меня за спиной. Эта картина прекрасна.

«В ней так много потенциала. Как и в тебе».

— Да. Но нужно еще много работы. Очень много… И я не готова. Мой разум затуплен и распух от злости.

«ОТГОВОРКИ. Ты все бежишь, но разве смерть в нищете лучше, чем падение с небес?...»

— Нет, — тихо признаю я. — Но что я могу поделать?

«Эти выходные. Твой шанс начать снова».

— Я хотела отдохнуть от всего этого. Я так устала. В конце концов, это мое…

«Разве это важнее Шедевра? Разве отдых и празднование в одиночестве важнее, чем ДЕЛО ТВОЕЙ ЖИЗНИ?»

Я возвращаюсь в кровать и заваливаюсь на нее.

— … Мне нужно отдохнуть.

Это были мои последние мысли перед тем, как я наконец провалилась во тьму своего уставшего и израненного разума.