Глава первая

Я высадила девчонку на пустой автобусной остановке.

— Уверена? — помедлив, крикнула я, когда она обошла машину и поравнялась с моим окном. — С тобой точно не нужно идти?

Девчонка замотала головой слишком категорично, чтобы меня это удовлетворило. Пока мы ехали, она приняла решение, и оно явно не было тем, каким нужно.

— Все запомнила? — я сильнее опустила стекло и задержала палец на клавише. Двери я заблокировала на автомате, едва моя пассажирка выбралась из машины.

— Да-да, — отозвалась девчонка — я даже не спросила ее имени! — не пряча раздражения. Настырная тетка ей надоела нравоучениями, она спешила отделаться от меня и совершить, к сожалению, непоправимое.

Я кивнула и ткнула пальцем в клавишу, давая окну закрыться. Вечерняя улица становилась еще темнее из-за чуть затонированного стекла, и силуэт девчонки расплывался во влажном воздухе. Я слушала мерное постукивание «аварийки» и смотрела девчонке вслед, гадая, как скоро она достанет телефон и все вернет на круги своя.

Она вытащила мобильный, даже не исчезнув из поля моего зрения. Я закусила губу, выругалась, сменила «аварийку» на поворотник и плавно тронула машину, убеждая себя, что сделала все, что могла.

Помочь можно тем, кто ищет помощи, но люди в большинстве алкают не удочку, а жилетку, самые наглые — рыбу, и чтобы красная и каждый день к столу. Всю свою жизнь… ладно, не всю, но ту ее часть, которой я откровенно гордилась, я посвятила спасению.

Животные были бы благодарней людей, а я не чувствовала себя каждый раз как оплеванная. Да, черт возьми, лучше бы я спасала верблюдов. Говоришь из раза в раз очевидные вещи, делаешь то, что вроде бы должен, а тебя выставляют дураком.

Эту пигалицу я подобрала — а лучше бы занималась котами! — на такой же вот остановке, рыдающую взахлеб, с синяком под глазом, в порванной куртке. Остальные делали вид, что их ничего не касается, и безразлично заходили в нужный им транспорт. Я остановилась, открыла дверь, позвала девчонку, и она села.

Сколько раз я думала: будь я мужчиной, они садились бы так же покорно или все-таки нет?

История, старая как мир, и надоевшая, как навязчивая дрянная мелодия в супермаркете. Застала возлюбленного с другой, а он возьми и предпочти другую. Случился небольшой скандал, во время которого «другая» благополучно сбежала, а моя пассажирка получила от возлюбленного синяк, сломанный зуб и пинок под зад. Квартира съемная, родители далеко, работа копеечная, денег нет, идти некуда. Я предложила — в полицию, в конце концов, рукоприкладство наказуемо.

Девчонка рыдала, согласно трясла головой, ее телефон надрывался в кармане, и я предупредила — выключи, не отвечай, кинь номер сейчас же в черный список. Паспорт при тебе — отправляйся в травмпункт, оттуда в полицию, пиши заявление. Сколько раз я это твердила? Черт возьми, заведу себе попугая, пусть старается вместо меня и тараторит важные, но напрасные вещи.

Девчонка не пошла ни в какой травмпункт, она названивает единственному, другого такого больше не будет. Все они так говорят и, что главное, в это безоговорочно верят, а откроешь любой материал из последних сводок — «единственных» как на жучке блох. Впрочем, когда «единственный» все-таки исчезает в любом из доступных ему направлений, другой «единственный» оказывается точно таким же, как по заказу.

И все сначала. Люди сами себе враги. И хуже, когда врагами они становятся собственным детям, и вот тогда — о, тогда на наши бедовые головы льются помои со всех сторон. Когда я сама была в такой ситуации — нет, даже хуже, и решила заняться помощью женщинам в трудной жизненной ситуации, потому что мне нужно было хоть что-то делать, а что я умела, да ничего, — моя куратор сказала: «Первое, что ты должна уяснить: помочь можно тем, кто сам этого хочет. Второе: это твоя работа. Закончен рабочий день, и все. Иначе сгоришь».

Первую часть совета я запомнила, вторую не исполняла до сих пор, хотя тогда, когда все начиналось, мне было необходимо гореть хоть чем-то, а сейчас… за четырнадцать лет ничего не изменилось, разве что я постарела и помудрела, но все еще надеялась сделать мир немножко лучше и исцелить смертельно больных.

В мои почти пятьдесят звучало безумно.

Девчонка, чье имя я забыла спросить, потому что таких девчонок я встречала десятки в неделю. Я позволила ей уйти, зная, что буду шерстить городские сводки происшествий и судорожно искать по скупым описаниям нужный район, похожий возраст, и рассчитывать, что в конце сообщат: «Был задержан».

Я еще чувствовала запах дешевых духов — явная же подделка, и слышала отчаянные всхлипывания как наяву. Не глядя, я протянула руку и приоткрыла окно, в машину ворвалась весна, в последние годы какая-то неуравновешенная. За пару недель в самом начале марта она сжигала сугробы дотла, вытряхивала людей из теплых курток, выманивала сонную, застенчивую траву, а потом каменела, нагоняла на город тучи, сыпала мелким колючим снегом, покрывала инеем позеленевший газон, словно ей нравилось, как за капризы ее поносили недобрым словом.

Странная весна у нас стала, любительница эмоциональных качелей. Ей бы на терапию, это нездорово, когда тебя любят за нежность и тепло, а ты хочешь казаться злобной стервой. Дышит мне в ухо зябкой влагой, напрашивается на брань, оседает на окнах каплями.

Светофор впереди замигал желтым, я не стала наглеть, я всегда берегла самое дорогое — жизнь, плавно затормозила, сделала музыку погромче. Завывал под незапоминающуюся мелодию популярный парниша на незнакомом мне языке, и складывалось впечатление, что его во время пения нещадно лупили.

Огромное нечто, неотвратимо и неправдоподобно медленно надвигающееся на меня, я заметила в боковом зеркале чисто случайно. Я успела рассмотреть белый плоский капот, чистый номерной знак, включенные фары ближнего света, к воплям певца добавились металлический скрежет и звон, а искрящаяся рекламой и светом фар улица превратилась в рассыпающийся острым стеклом калейдоскоп.

Я не почувствовала ни боли, ни страха. Я даже не потеряла сознание. Меня должно было перемолоть, как в жерновах, сдавить, не оставить живого места, но когда наступила тишина, лишь саднил локоть, будто я неудачно упала с велосипеда на низкой скорости. Стояла темнота, на сомкнутых веках было мокрое, я зажмурилась сильнее, проморгалась и с опаской открыла глаза. Меня окружала мутная серость, и я утыкалась в нее лицом, как в туман.

Пахло конским навозом и пряной весенней гнилью, по-комариному дребезжало в ушах, дальше собственного носа я ничего не видела, кроме вонючего болотца и руки — изящной, затянутой до запястья в темно-синюю ткань. Все остальное тонуло в сером мареве. Я дернула плечом, локоть откликнулся короткой болью, и тонкие пальцы руки сжались, впустую хватая грязную жижу.

При аварии что-то случилось с ремнем безопасности, меня вышвырнуло из машины, это спасло. Очки слетели, подводит слух, я получила травмы и, видно, серьезные, но я жива, а глумливый смех и злорадные крики, которые я начала различать, пустое.

— Дурная барыня! Дурная! Растащиха! Распутня!

— Вставайте, барыня, подымайтесь! Негоже так, под копытами-то, лежать! Городового кликнут!

— Ишь, разлеглась! А ноги-то, ноги-то голые! Растащиха!

Туман рассеивался, ко мне возвращалась способность видеть. Вокруг меня было что-то сильное, длинное, тонкое и, как ни странно, живое, сквозь пальцы сочилась странная вязкая грязь, непохожая на прекрасно знакомые лужи и пахнущая совершенно не так, как должны пахнуть лужи — бензином, машинным маслом, пролитой кем-то «омывайкой» и незнакомой мне коммунальной химией. Сколько раз меня, как и любого прохожего, смачно окатывала пролетевшая мимо машина, и сколько раз я, как и все, посылала на голову идиота-водителя кары. Трудно сказать, настигла ли кара хоть одного…

В ухо мне кто-то захрипел, я в ужасе подскочила, снова ударилась локтем, заполошно повернулась и уткнулась в морду склонившейся ко мне лошади. Лошадь фыркала, осторожно переступала ногами, и, хотя она вела себя смирно, я перепугалась. Кто-то бесцеремонно спацал меня за лодыжки и поволок прямо по луже, я не сопротивлялась.

Безобидная лошадь, которой не место было на трехполосной городской улице, пугала больше, чем предсказуемые видения. Лошадь видением не была.

Издевательские крики и смех заглушил торопливый свисток, меня вытащили наконец на свет, и он оказался настолько ярким, что я зажмурилась.

Это свет операционной лампы, нужно довериться врачам, а все, что привиделось, после исправит психиатр.

— Не виноватый я, вашблагородие! Как Всеотец велик видит, не виноватый! Барыня выскочила, и чего поперек неслась, дороги не разбирая! — монотонно и униженно оправдывался какой-то мужчина. — Да у кого вон спросите, не виноватый!

— Правда, правду он говорит, вашбродь! Барыня блажная, не иначе!

— Живая хоть?

— Да что ей станется?

Я смаргивала выступившие слезы, дул сильный, соленый, словно с моря, студеный ветер, и меня начало нешуточно трясти. Я облизывала губы, терла глаза, хваталась за виски, терзала длинные, густые, растрепанные волосы, забыв, что перемазана в уличной грязи, и смех становился громче.

Передо мной возникло усатое лицо, и меня разве что не обнюхали. Брезгливо мне протянули руку, и я встала, не чувствуя ни собственных ног, ни чужой предложенной мне руки, и смех преследовал меня, как паяца на арене. Я вглядывалась в свой кошмар. Длинные, мрачные одежды, женщины все в платках, мужчины в головных уборах, забитая людьми и конными экипажами проезжая часть, все встали, всем интересно, серое небо царапают голые продрогшие деревья, везде камень и покрытый патиной металл, и возвышается громада казенного здания.

Городовой, тщательно вытерев запачканную перчатку, опомнился и сунул в рот свисток.

— Барыня! Барыня! Барыню переехали! Ой, не видать мне света белого, барыню переехали! Куда смотрел, Акимка, кривая твоя харя! Ай, барыня!

Под пронзительный бабий визг, рьяный свист городового и улюлюканье меня опять схватили и поволокли, и снова я не противилась, лишь рассматривала неровную брусчатку и бесконечные лужи на ней. Свистел, разгоняя зевак, уже не один городовой, а несколько, и замершая улица вздрогнула, забурлила, вернулась мгновенно к прежнему упорядоченному хаосу, а я смотрела на мир вокруг, боясь что-то понять.

Я совершенно точно не пострадала и боль в локте перестала замечать. Мне холодно, мне давит грудь. Корсет, который только что мне наложили на переломанные ребра травматологи.

— Барыня? — плаксиво всхлипнула визгливая баба и, размахнувшись, сильно ударила меня по щеке. — Глянь, Акимка, живая… Барыня, чего кинулись-то? Акимка, укрой барыню чем, застынет.

— Да чем?

На меня смотрел единственным глазом молодой бородатый парень и отмахивался от низенькой, похожей на колобка, полногрудой женщины в длинном сером платье, но с неожиданно ярким платком на плечах. Синие, красные, желтые цветы заколдовали, я не могла отвести от них взгляд, хотелось прикоснуться к ним пальцем и убедиться в их существовании. Руки, я чувствовала, ледяные, но холод терзал будто бы не меня.

— Нюрка, вона, платок сыми! — сообразил наконец Акимка и, не дожидаясь, пока Нюрка прочухается, сорвал с нее платок и издалека, как на прокаженную, накинул его на меня.

Не стало ни теплее, ни спокойнее, хотелось закрыться от мира, который пугал. Зачем меня вытащили из-под лошадиных копыт, там так хорошо, и нет ни конных офицеров, кидающих на меня высокомерные взгляды, ни дам, хихикающих в мою сторону из будто нарочно замедляющих ход колясок, ни прочего сброда, тыкающего в меня пальцами.

Лошадь, черт бы ее побрал, была самым привычным. Все остальное — низкобюджетная декорация, которой для достоверности додали смрад и приглушили природные краски.

Нюрка злобно запыхтела, уставившись на Акимку, но платок не забрала, а Акимка прикидывался непричастным и не отрываясь смотрел на другую сторону улицы. Нюрка по-кобыльи задрала верхнюю губу, подслеповато прищурилась на казенный дом, и я проследила за ее взглядом. Открылись двери, вышли несколько серых мужчин — все здесь серое! — появился высокий, представительный, но какой-то нескладный, словно слепленный из нескольких человек, как монстр Франкенштейна, мужчина, и молодая женщина в строгом платье и фартуке вывела за руку девочку лет шести.

Нюрка ахнула, заметалась, но было поздно.

— Мама!

Мне показалось, что мир разбился вдребезги второй раз.